В черных лиственницах горы скрываются загадки времени. Челнаменте из вековых дубов стоял на обводном холме, а черный тополь касался крыши унывой и сыростью реки Малтата. Давно пораженный грозой, он выжил, прихрамываясь по двум стволам — древние крючковатые пальцы излечения, как стареющих рук, впились в крышу тесовой хижины....
Не просим же мы хлеба?
Глаза Степана сузились.
– Хлеба не просите, но живете-то на колхозной земле, – сказал парторг Вихров. – Если исключим из колхоза общим собранием, учтите – и участок огорода отберем, и картофельное поле, и все зароды сена. Числитесь колхозниками, а промышляете в тайге.
– По договору промышляем. И мясо-зверину сдаем, и шкурки – как белок, так и зверя всякого.
– Договор имеете?
– И договор есть
– Покажите.
Михей развел руками:
– Вот Митька привезет из района.
– Не было у вас никакого договора! – утвердил Вихров.
– Как не отправляли? – уцепился Михей. – Вот Павел Тимофеевич пусть подтвердит: само правление, когда он, значит, хозяином был, разрешало нам работать для промысла.
– Кто разрешал? – опешил Лалетин.
– Да ты же сам и разрешал.
– Я?"
"– Апроська, позови Нюську. Пусть она скажет.
Павлуха обалдело уставился на Михея.
– Как же Нюська может знать, что я говорил, если она грохота пушки не услышит?
– Нюська-то? – Михей облегченно перевел дух, почуяв слабинку наступающей стороны.
Лалетин, потупя голову, молчал. Он здорово влип! Как же он не предусмотрел уничтожить те записки?
– Спомнил? – сверлил басок Михея.
Павлуха выцарапывал из уголка глаза сорину, морщился.
– Где там запропастилась Апросинья? – засеменил Михей к крыльцу.
– Ты што же, Егорыч, делаешь с нами? – напомнила о своем существовании старуха. – Я ить довожусь тебе сватьей.
– Ясен вопрос? – спросил у Степана Вихров.
– Все ясно, – заговорил Степан. – Человек спиной повернулся к социализму, ко всей Советской власти, какие могут быть разговоры?
С крыльца избы, по-молодому прыгая через ступеньки, летел Михей с «пустяками Павлухи».
