В черных лиственницах горы скрываются загадки времени. Челнаменте из вековых дубов стоял на обводном холме, а черный тополь касался крыши унывой и сыростью реки Малтата. Давно пораженный грозой, он выжил, прихрамываясь по двум стволам — древние крючковатые пальцы излечения, как стареющих рук, впились в крышу тесовой хижины....
Передал пару бумажек Степану, хитро сощурился.
Вот что прочитал Степан в первой бумажке:
«Нюсечка, напрасно волнуешься. Отец и брат твой – охотники самые первые. Их дело таежное – пусть живут. А если ты дашь согласие быть моим другом жизни, – простору хватит для всех нас. После перевыборов я займу должность начальника участка леспромхоза. Или пошлют меня директором совхоза. Как скажешь, так и жить буду. А не говори, что мои слова про любовь одни пустяки. Я бы тебе день и ночь писал про любовь».
Степан поморщился, будто хватил ложку тертой редьки.
На другой записке было написано:
«Зря волнуешься, Нюся. Мало ли чего не треплют по деревне. Я председатель и никакого протеста не имею против Михея Васильевича. А бабьих сплетен никогда не переслушаешь. Скажи: кто тебе говорил, что я покрываю твоего отца?»
Степан протянул записки Михею.
– Храни. Или брось.
– Што? – пригнул голову Михей.
– Ерунда – все эти любовные записочки.
– Само собой, – Михей вздохнул, пряча в карман записки.
– А дело тут серьезное. Вопрос поставим на общем собрании колхоза.
Челюсть у Михея отвисла. Как-то сразу он почувствовал, что в надворье вошла такая сила, которая действительно может скрутить самого Михея. И что эта сила сомнет его, изжует и вышвырнет вон из привычной кормушки. А куда? «Куда-х-та-тах», – голоснула рядом курица со взъерошенными перьями.
– Кыш, погань! – пхнул Михей курицу.
На возвышении крыльца показалась Апроська, а за нею Нюська, в ситцевом цветном платье, с открытым, напряженно слушающим и разглядывающим взглядом больших светлых глаз.
Сомкнув брови, Степан в упор глядел на Нюську.
«Что он на меня так смотрит?» – беспокоилась Нюська, подняв брови. Она еще не знала, кто этот человек в армейском плаще, плечистый, с пристальным взглядом черных глаз. Она даже не знала, что Павлуха Лалетин, ее бывший поклонник, уже не председатель колхоза. Ей никто ничего не написал о переменах в деревне.
– Что случилось, Павел Тимофеевич? – спросила Нюська, по обыкновению протянув Павлухе маленькую записную книжку с карандашом.
Павлуха кивнул на Степана, а книжки не взял.
– Пожалуйста, напишите, что случилось, – попросила Нюська Степана, вручая книжку.
– Она что, и вправду глухая? – спросил Степан.
– Ни звука! Четыре года, как оглохла. От простуды.
