В черных лиственницах горы скрываются загадки времени. Челнаменте из вековых дубов стоял на обводном холме, а черный тополь касался крыши унывой и сыростью реки Малтата. Давно пораженный грозой, он выжил, прихрамываясь по двум стволам — древние крючковатые пальцы излечения, как стареющих рук, впились в крышу тесовой хижины....
И если я не буду молчать, то мне он сам отрежет язык.
– Где он провел ночь?
– С матерью в горнице.
– Вы хорошо помните, что мать один раз сказала вам, что военный из Красной Армии, а потом – из НКВД?
Недоумевающий взгляд Анисьи метнулся на подполковника. Она, конечно, хорошо помнит, как сказала тогда мать. И в первых протоколах ее допроса это записано.
– Я это хорошо помню.
– Так. Продолжайте.
– Когда я проснулась утром после той ночи, военного не было. Я спросила у матери, где он? Она меня шлепнула и сказала, чтобы я прикусила язык.
– Когда он появился во второй раз?
– Тоже ночью.
– Он был один?
– Нет, их было двое.
– Что вы подслушали в ту ночь?
– Он говорил… Я смотрела на него в щель и вся тряслась, что-то мне было страшно, не знаю. Он тогда сказал: теперь пусть моют золото не драгой, а голыми руками. И что, если еще вторую драгу разворотить, тогда прииск накроется, или как-то по-другому сказал. И еще, что большая шахта на Разлюлюевке накроется завтра. Я это хорошо помню.
II
«Так вот где собака зарыта. Узелок-то когда завязан. А может, еще раньше»."
"Слушая Анисью, перехватывая каждый ее вздох, заминку, Демид все еще не мог поверить, что такой чужой, глуховатый голос, отвечающий на сдержанные, спокойные вопросы подполковника Корнеева, принадлежит именно Анисье Головне, а не какой-то незнакомой женщине, которую Демид никогда не знал. Но перед ним сидела Анисья. Вот тут, рядом, в двух шагах от него.
«Если бы я знал правду, то не ушел бы из тайги. Нет! Другой был бы коленкор».
– Я вот хочу спросить, почему Анисья не сказала мне правду тогда? Если она и сейчас все помнит, как происходило дело?
Анисья, закусив трясущиеся губы, сдерживая подступившие слезы, напряженно разглядывала собственные руки.
– Отвечайте, Головня.
– Я… Я ничего не могу сказать… Я не знаю, почему я тогда не рассказала все.
– Что вы спросили потом у матери, когда тот военный уехал от вас? И что она вам ответила?
– Мать? – В глазах Анисьи стояли слезы. – Когда я спросила, кто такой военный, который уехал, и почему она называла его Гаврей, она мне сказала, что мой отец мученик, что ему приходится скрываться, что все прииски в нашей тайге – его и ее собственные и что они их скоро вернут.
