В дубовой Балке под стук колес старых шоссе пронизывающий ветер кружил белесой пеленой. Голодные кони упрямо карабкались по снежным горам, словно черты и ведьмы танцевали вокруг них. Усталость их несказана, но они продолжают бежать через овраги, погружаясь в месиво пушистых сугробов....
Мы выступаем против своего рабского положения, в которое ввергла нас Порта, против посягательств султана и его ненавистных пашей на нашу землю и плоды нашего труда, против гнёта и насилия, против стремления султана убить нашу веру, наш язык, наш извечный уклад жизни, растоптать наше человеческое достоинство!
— Аминь! — улыбнулся Якуб и крепко пожал Младену руку. — Теперь мне понятно, почему мы должны служить в орте Азем-аги…
4
Всю следующую неделю гетман болел. У него ломило руки, ноги, поясницу.
Болезнь прошла внезапно, как и началась.
За дверью послышались шум, топот ног.
— Кто там?
Дверь приоткрылась и показалась пепельная голова Свирида Многогрешного.
— Это я, ясновельможный пан гетман. — Круглая физиономия хорунжего расплылась в угодливой улыбке.
— Заходи.
Многогрешный вошёл в комнату, пригладил рукой жиденький чуб и низко поклонился.
— Слава богу, вы живы и здоровы, пан гетман… А я подумал, с вами что-то случилось — так вы крикнули…
— Я уже чувствую себя хорошо… С чем пришёл?
— У меня очень важные вести…
— Ну, рассказывай! — Гетман подложил себе под голову вторую подушку, чтобы удобнее было сидеть, и указал на стульчик: — Садись!
— Ясновельможный пан гетман. — Многогрешный осторожно присел на вычурный стульчик с кривыми позолоченными ножками и понизил голос до шёпота: — Пока вы болели, я порасспросил своих доверенных людей, которые оставались в Немирове нашими глазами и ушами…
— Ну и что?
— Страшно даже подумать…
— Говори!
— Ясновельможный пан гетман, — торопливо затараторил Многогрешный, — всем хорошо известно, сколько трудов вы положили на то, чтоб возродить отцовскую славу… Да не все ваши помощники искренне помогают…
— Кто? — Юрась впился взглядом в желтовато-серые глаза хорунжего.
