— Как же ты живешь на свете? — спросила жена, не поворачивая головы.
Мне почему-то страшно захотелось одеться.
Я сунулся обратно в ванную, но там уже стояла дочь и пила воду из стакана.
— Я же говорил, что не надо пить из-под крана, — голосом, свалявшимся как шерсть, попросил я.
Она допила, аккуратно поставила стакан на край раковины и вышла. Я поискал взглядом брюки в ванной — тщетно.
В комнате раздался мерный стук.
Я осторожно открыл дверь ванной. На полу вполне себе обыденно сидела по-турецки жена с молотком, словно бы изготовившаяся колоть орехи. Перед ней лежал мой мобильный, уже с раздрызганным экраном.
— Выбью оттуда всех, — сообщила она отстраненно.
Под следующий удар я успел подставить ногу — угодило как раз по большому пальцу, с такой скользящей силой, что показалось, ноготь взвизгнул. Он сразу съехал куда-то набок.
Я успел получить молотком по колену и совсем небольно по животу, после чего инструмент оказался в моих руках.
Осмотрелся, словно выбирая, что бы такое забить в доме, раньше мне делать это не доводилось. Первый удар пришелся по зеркалу, второй по люстре.
В полутьме жена выбежала на лестничную площадку. Босиком.
Некоторое время я стоял так, выбирая, что бы еще поправить по хозяйству, но увидел двух выглянувших из детской комнаты птенцов. Они молчали и моргали.
— Я вам игрушечку купил, — постарался сообщить я по возможности спокойно, но голос сначала подпрыгнул, а потом распался на осколки.
— Какую? — спросил сын.
— Не знаю, сейчас посмотрю.
Я шагнул в прихожую, подобрал с пола туфли жены, раскрыл дверь и кинул ей вслед.
Нашел на вешалке свои брюки, у которых были вывернуты все карманы, кроме одного — где и лежала игрушка. Сжав ее в дрожащей руке, я пошел в детскую.
— Вот. — К игрушке потянулись сразу четыре ладошки.
Наконец и сам увидел, что подарил. Это была черная длиннорукая пластмассовая обезьяна.
— Папа, а как она… ну, говорит? — спросила дочь.
— Говорит? — я повернул черную обезьяну лицом к себе и вдруг вспомнил как: — Ы! Ы! Ы!
Утром в квартире по всем углам обнаружились плотные сгустки пустоты.
Поднимая зевающих детей, я эти сгустки старательно обходил.
Умывая сына в ванной, явственно ощутил, что кто-то стоит у плиты. Вышел, почти выбежал — никого, но конфорка зажжена.
Стал вспоминать: я зажег или нет — не вспомнил.
Грохнулся в ванной стакан, так и стоявший со вчерашнего дня, дочь пила из него. Теперь она же его и столкнула.
— Не двигайтесь! — заорал я, они уже оба стояли там посередь осколков.