В уютном уголке усадьбы среди роз, где прячется лишь приглушенный свет за высокими кирпичными стенами и заботливыми деревьями — здесь он видит себя, словно со стороны, бездыханным и неподвижным. Видит, как охрана неспешно приходит на пост и начинает суетиться только утром, когда уже поздно. В этом тишине и отчаянии чувствуется мрачная атмосфера заговора и нежданной ужасающей реальности....
Только метров через тридцать он смог встать на четвереньки и осмотреться: кругом битый и уже слежавшийся камень, знакомый звук сплошного капежа, который отец когда-то называл душем шарко, и никаких следов присутствия человека, либо его работы, если не считать пробитый лаз, который сам по себе образоваться никак не мог. Одолев последние метры, он наконец-то распрямился и только тут заметил, что крупные осколки породы уложены вдоль стен штольни, а чуть впереди в свете фонаря мелькнул ржавый кусок листового железа.
Это была примитивная волокуша, на которой из лаза вывозили камень: веревка, привязанная за один край листа, успела сотлеть и разваливалась в руках. За ней, поперек хода, валялась полурасщепленная крепежная стойка, а возле стены штольни, на таких же бревнах, лежало что-то прикрытое сверху клетчатым, заплесневелым одеялом. И тут же было небольшое кострище с опрокинутым котелком, сделанным из консервной банки.
Глеб отвернул одеяло и отступил.
Прямо на него, прижавшись друг к другу, смотрели черными глазницами две мумии, подернутые красноватой ржавчиной плесени.
Эти двое пробивались из западни до тех пор, пока не уткнулись в первый вывалившийся блок, затворивший выход, словно каменный занавес. Похоже, работали долго, пока хватало сил, пищи и надежды. И умерли одновременно, может быть, во сне или от холода.
Рядом стоял доверху набитый рюкзак с совершенно целыми лямками, но лопнувший повдоль сверху донизу.
Зрелище притягивало взор и мысли настолько, что Глеб не сразу услышал шорох под кровлей штольни и обернулся, когда там мелькнул свет фонаря. Через минуту, стряхивая пыль с белой, выходной сорочки, явился Алан. Он снял кепку, глянул на черепа и потрогал свою голову, должно быть набитую шишками о низкую кровлю.
– Пожалуй, те самые гаврики.
Балащук толкнул его локтем:
– Иди, скажи начальству...
– А ты?..
– Я здесь подожду.
– Глеб?..
– Давай-давай, мне надо. Я ненадолго...
Алан еще раз глянул на мумий.
– Ну, смотри... Им-то было веселей, вдвоем, все-таки...
Глеб пошел в сторону шумящего капежа серединой штольни – вдоль стен тянулись груды выбранной из завала и уложенной породы. Перед душем поднял воротник куртки, поднырнул, и сразу же потекло по спине.
