– Кто же тебе это сказал?
– Сам знаю, – тупо проговорил он, и это значило – врет, выворачивается.
– Закурил, что ли?
– С Витькой закурили, одну на двоих. Когда поешь, всегда курить хочется...
– Ты же никогда не курил!
– Только начинал... Чтоб быть взрослее.
– Почему тогда твой самоспасатель нашли возле комбайна? – тоном прокурора спросила Софья Ивановна.
Крыть ему было нечем.
– Может, и не мой, – буркнул он.
– Номерок сохранился, твой.
Казалось, она сейчас мигнет, и он исчезнет. Но Никита не исчез и не стал призрачнее; напротив, пошевелился, угнездился на табурете, согнувшись и подперев голову тыльными сторонами ладоней, отчего плоть его проявилась ярче в виде мускулистых, могучих рук.
– Ладно, – подытожила Софья Ивановна. – Послушаю дальше. И где же ты жил все это время?
– Под Таштаголом, – не сразу вымолвил он.
– И Витя с тобой?
– Со мной, а где еще ему жить?
– Значит, прячетесь?
Для него такой поворот в разговоре был неприятным, болезненным.
– Не прячемся... Живем да и все.
– Под чужими фамилиями?
– Зачем?.. Под своими. Нас же никто не искал...
– Ну и как же ты жил? Семья у тебя есть?
– Есть, – оживился Никита. – Жена и сын, четырнадцать исполнилось..."
"Впервые что-то теплое ворохнулось в груди и на миг показалось, перед ней не призрак, не плод ее воображения – настоящий, живой Никита.
Однако она тотчас погасила эту вспышку.
– Где же они? – спросила насмешливо, чтоб не поддаваться искушению. – Привел бы, показал...
И была сражена ответом.
– В сенях сидят, мам, ждут.
Мы всей семьей к тебе пришли...
Стоило в это поверить, и рухнет последняя надежда спасти рассудок...
Софья Ивановна села на постели, свесив босые ноги, встряхнулась.
– Что же это, боже мой...
Никита не пропал, распрямил спину и, кажется, впервые моргнул. До этого не замечала, глядел, как филин...
– Позвать? – как-то опасливо спросил он. – Только ты не удивляйся. Жена у меня... В общем, не наша, не русская.
– Шорка, что ли? В Таштаголе ведь шорцев много...
– Ага, мам, шорка, – согласился с готовностью.
– Я позову?..
– Погоди! – она растерялась, чувствуя, как вновь закачались стены, и ухватилась за то, что бросилось в глаза. – А одежда?.. Это что за балахон на тебе?
– Нас обокрали, мам, – соврал он смущенно. – По дороге, ушкуйники какие-то напали...
– Раздели и разули?
– Ну да! Ограбили. Мы же пешими добирались, ночами шли, по железной дороге... Нам бы переодеться во что-нибудь.
– Всех ограбили?
– Голыми оставили.
