Автор
Совсем рядом, а ты ничего не знаешь — вот какая реальность ждет тебя дома. Просторная комната выставляет перед Машей Григорьевой все свои грязные открытки жизни: фанерные щиты и пыльные рулончики бумаги, скрытые за углом сизым ночным окном. В этом уютном лабиринте ты будешь размышлять о себе, где каждый предмет может стать свидетелем твоего поведения....
Арсеньев сначала нажал паузу, а потом уж понял зачем. Как только Вика исчезла, лица Томаса Бриттена и Стивена Ловуда изменились необычайно. Они стали серьезны и злы. Они смотрели друг на друга как два волка, как злейшие враги. Арсеньев пустил пленку дальше и поймал фрагмент их диалога, тихого и такого лаконичного, что Саня с его бедноватым английским понял каждое слово.
– Томас, мне все-таки кажется, мы могли бы договориться.
– Нет, Стив. Я очень сожалею.
– Тебе не нужны деньги?
– Нужны.
– Тогда в чем дело?
– Дело в том, что я их зарабатываю несколько иначе.
– Томас, ты абсолютно уверен, что поступаешь правильно и не будешь жалеть об этом?
– Стив, ты мне угрожаешь?
Ответа Арсеньев не услышал. Глаза Бриттена уперлись прямо в объектив, камера поспешно ретировалась, заскользила по комнате, крупно, нервно подрагивая в руках оператора. Через минуту пленка кончилась. Саня вздрогнул, словно проснувшись после короткого тяжелого сна, огляделся, часто моргая. Из спальни до него донесся монотонный голос трассолога:
– Гильза от патрона калибра 9 × 17 иностранного производства…
Он вскочил, кинулся в спальню.
– Нашли все-таки? – спросил Арсеньев.
– Ага. Одну нашли. Закатилась глубоко под кровать, застряла между ковром и плинтусом.
– Дай посмотреть!
– Да чего там смотреть? Обычная, пистолетная. Баллистики разберутся, – он протянул гильзу.
Арсеньев взял ее осторожно, двумя пальцами, поднес к свету, поискал глазами чемоданчик трассолога, выбрал из нескольких луп самую сильную, долго, напряженно вглядывался в донышко и наконец сумел разобрать латинские буквы на крошечном клейме: «Максейф».
Глава двенадцатая
У Маши в голове вместо последних инструкций провожавшего ее Билла Макмерфи упорно звучали строчки из песни Шевчука «Родина, еду я на родину..». В дробном нервном ритме этих строк она шла по рифленой пластиковой трубе от самолета к зданию аэропорта, маршировала в сонной толпе, впившись ногтями в мягкую кожу своей сумочки, сжав зубы и глядя только под ноги, никуда больше.
Труба кончилась. В стеклянной стене, перед широкой лестницей, она поймала свое отражение. Стриженая светлая голова на тонкой шее. Слегка оттопыренные уши. Огромные, испуганные глаза. Рядом, прямо за спиной, маячила мощная фигура соседа, толстого сонного хулигана."
"«Ой, мамочки, что ж у меня так сердце колотится? Ничего личного. Никаких сантиментов.
