В небе над Черным морем висит чужая луна. Ночь на кораблях превратилась в ужасающую тишину, только хриплые голоса командиров и шепот разговоров оставались последними свидетелями обычного звездного неба. Врангель все еще там, на крейсере, прислонившись спиной к перилам и глядя в неизвестность — надежды сбываются слишком быстро, чтобы они могли вернуться домой....
— Не желаете ли взглянуть, ваше превосходительство?
— Увольте! Я на них насмотрелся весной этого года, — Врангель поднялся. — Благодарю за приятную беседу. Пойду к себе.
— До встречи в Константинополе, — попрощались с Врангелем Дюмениль и де Мартель.
Через короткое время «Вальдек Руссо» отшвартовался от «Генерала Корнилова» и, издав протяжный прощальный гудок, умчался туда, где вдали в тумане проступала зубчатая полоса турецкого берега.
Слащёв вернулся с палубы в свою каюту.
— Ну, что там? — спросила Нина.
— Там — Турция! — он подошел к зеркалу, посмотрел в него на себя, провел рукой по трехдневной щетине и сказал сам себе.
— На кого?"
"— На себя, — сказал он. — Слушай, а может, отпустить бороду? Помнишь, зимой прошлого года, в Екатеринославе? Тебе, кажется, тогда понравилось?
— Нет-нет! — торопливо отозвалась Нина. — Ну, сам подумай: будешь идти с дочкой, а все будут думать, что ты ее дед, — и затем добавила: — Побудь еще хоть лет десять молодым.
— Мне сегодня просто не хочется бриться, — объяснил Слащёв.
— Ну и не брейся.
— Нельзя. В Константинополе будет официоз: придет встречать эскадру наш российский посол, наверное, будет кто-то от турецкого султана, — Слащёв обернулся, позвал: — Пантелей! Где ты, старый разбойник? Знаю же, под дверью стоишь!
Пантелей, и верно, открыл дверь, просунул голову в каюту:
— Чего кричите, ваше превосходительство! Дитю разбудите!
— Но-но! Больно разговорчивый стал! Где мой парадный мундир?
— Той, шо из музею?
— Нормальный мундир! Генеральский.
— А на шо його чистить, як вы в ем никуды не ходилы. Принести?
— Дурацкий вопрос.
Пантелей исчез и вскоре появился, неся на вешалке выглаженный генеральский мундир.
Проснулась от домашней суеты и тихо пискнула дочка. Нина бросилась к ней.
— Може, Авдотью позвать? — спросил Пантелей.
— Сама придет, — сказала Нина. — Она знает.
— Шести сутки дитя на свити живэ, а як звать — не придумалы. Кошенятку чи там собачатку, и тем сразу имя дають, — покидая каюту, ворчливо сказал Пантелей.
Когда дверь за Пантелеем закрылась, Слащёв сказал:
— А и правда, что ж это мы?
— Я думала об этом, — Нина подняла глаза на Слащёва. — Хотела такое, что б тебе понравилось. Может, Софья? Или Стефания? Так мою маму звали.
— Ты русские имена вспоминай. Наша дочь — россиянка.
— Ну, Елизавета или Екатерина?
— Ага.
