Автор
В глубине квартиры Ланки мерцает слабый свет от лампы. Тысячи вопросов мелькают у меня на губах — зачем здесь? Что произошло между нами? Но я молчу, стесняясь даже дышать. В этот дом я приехала не с целью узнать все секреты или рассказать о том, что случилось. Здесь царит тихая ноющая тревога — как будто воздух наполнен невидимыми словами прошлого, ждущими своего времени, чтобы выскользнуть на свет....
Я, лишенная крюка, вытаскивающего меня наружу, снова погружаюсь на дно… Медленно, обреченно…
Не думаю о том, что услышала, словно это все не про меня, все мимо… Так пусто, так хорошо и невесомо…
— Марусь… — голос-крюк ловит на дне, подхватывает, неумолимо вытаскивая опять к свету! К воздуху, которым так больно дышать! Не хочу! — Маруся-а-а… — он не отпускает, тянет, трещит, рвется, хлещет плетью по нервам, — Маруся-а-а… — порвался. Шепчет. И этот шепот крепче троса. Держит. Не дает уйти. — Не уходи, я же сдохну…
Почему?
Зачем я?
Мне страшно важным кажется ответ на этот вопрос, настолько важным, что мое стылое, вялое погружение так и не случается.
А всплывать больно.
И дышать больно.
Я с непривычки захлебываюсь воздухом, кашляю, широко раскрываю рот и хриплю. А еще никак не могу открыть нормально глаза, потому что свет — это тоже больно. И в груди больно. И вообще… Я словно вся сейчас состою из этой боли!
Наверно, именно так ощущает себя только что родившийся младенец, чью нежную кожу и легкие впервые обжег воздух…
Слепо шарю ладонями по горлу, словно пытаясь помочь себе дышать, и натыкаюсь на что-то теплое.
— Маруся… Маруся моя…
Замираю, цепляясь в этот якорь изо всех сил, боясь, что, стоит оторваться, и унесет в море!
Моргаю, моргаю, старательно пытаясь разглядеть…
И не успеваю.
Мой якорь становится больше, ближе, тяжелые руки обхватывают, заключают в кокон, уютный такой, нисколько не хуже, чем там, на дне было.
И становится спокойно.
Не надо мне больше на дно.
Сюда надо. К моему якорю и моему кокону.
— Я сейчас врача… — бормочет он, но я понимаю только, что меня собираются опять покинуть, страшно этого пугаюсь и изо всех сил втискиваюсь в него, не отпуская.
— По-о-о… — голоса у меня нет, в горле сухость страшная, и я не могу сказать, что не пущу, что потом он пойдет, боюсь, что не поймет и оставит меня, и плачу без слез, уже заранее ощущая себя одинокой и потерянной.
— Не пойду, не пойду никуда, — он понимает меня правильно, боже… — сейчас попить… Врач сказал, что можно чуть-чуть…
Мне на губы падает восхитительно прохладная и влажная ткань, и я буквально на клеточном уровне ощущаю, как все во рту насыщается этой влагой. И какое это блаженство.
Мне так хорошо, что опять хочется плакать. И спать. Главное, чтоб он не уходил, не оставлял меня.
