Прекрасная девушка с мокрыми светло-русыми волосами стояла в бани, словно русалочка вынырнувшая из воды. Две влиятельные женщины, знатные жители Холмогорода, накрывали княжеской невесте теплой водой и молясь: "Мать-Вода! Государыня-Вода".
И дом мой с места не тронется, пока я жива."
"– Да опомнись, мать! – воскликнул Хвалимир, видя по лицам, что эта короткая речь сразу переменила настроение маличей. – Князя у нас нет больше! Куда…
– У нас есть князь! – перебила его Горянь, повысив голос. – Отец твой, Боголюб! Ты уж забыл его, нечистик! Или тебя в лесу под кустом подобрали?
– Отец в полоне, – пристыженный Хвалимир опустил голову. – Да и жив ли – кто ведает?
– Коли он в полоне, то и нам всем там место, – твердо продолжала старуха. – А коли в сырой земле – и мы за ним пойдем.
Никто ей не возражал. Слишком прочна была привычка следовать за старшим в роду. Пойди Боголюб у них на глазах в огонь – все пошли бы за ним, уверенные, что он лучше знает путь, куда бы тот ни вел, пусть даже на тот свет.
– Где отец и князь наш, там и нам быть! – закончила Горянь, словно запечатывая спор. – С ним нас боги выведут, а без него все одно сгинем. И лучше нам у очага своего, у своих чуров умереть, чем на дороге, в чужом углу сдохнуть, будто волки.
С тем и разошлись. Наутро Хвалимир уехал в Искоростень, уводя с собой десяток ратников. Прочие остались, покорившись воле княгини и судьбе.
⁂Ждать пришлось недолго. Всего через день после отъезда Хвалимира перед малинским мысом появились русы. Их было так много, что, даже возьмись за оружие все рожденные в Малине мужчины, сопротивление было бы безнадежно. По дороге от Рупины пришло все киевское войско – и варяжские дружины, и полянские ратники.
Княжеская холмоградская дружина под началом Ивора, в полном боевом снаряжении важно сидящего на коне, со стягом, знаменосцем и трубачом первой прошла по улице веси, направляясь к городцу. Ворота были притворены, но не заперты и легко поддались. Внутри стояла тишина, и холмоградские гриди, вошедшие с опаской, под щитами и с оружием наготове, вскоре уже озирались с изумлением. Никто не бежал им навстречу с топором, не кричал, не вопил, не метался.
Но нет. Люди здесь были. Перед дверями каждой избы, под навесом крыльца, сидели старики, старухи, женщины – все молчаливые и одетые в белые «скорбные» сряды. Головы были опущены, и лишь изредка кто-то, не сдержавшись, бросал беглый взгляд на чужаков.
