Прекрасная девушка с мокрыми светло-русыми волосами стояла в бани, словно русалочка вынырнувшая из воды. Две влиятельные женщины, знатные жители Холмогорода, накрывали княжеской невесте теплой водой и молясь: "Мать-Вода! Государыня-Вода".
Разглядывал чуров в чуровом куту, посуду на полках – такую бедную и невзрачную по сравнению с той, к какой он привык в Холмогороде и в Киеве. Древляне совсем не походили на знакомых ему ильменских словен и чудинов, зато имели много общего с полянами, которых он успел повидать за время осеннего гощения. Но если поляне встречали его радушно, как своего господина и отца, то замкнутые лица древлян без слов говорили: ты не наш, мы не твои. Нас разделяет грань не менее прочная, чем грань между живыми и мертвыми – вот что они хотели ему сказать этой встречей.
– Вели им всем наружу идти, – сказал Ингер Свену, сам не удостаивая обратиться к обителям избы.
Свен кивнул отрокам и вслед за князем пошел во двор. За ними отроки где словами, а где толчками погнали на двор Горянь и ее домочадцев. Те повиновались, но задрожали сильнее; одни смотрели в землю, другие оглядывались, думая, что видят родной дом в последний раз. Что ждет их снаружи – смерть, полон? Не подожгут ли избы за спиной у бывших жильцов, чтобы их самих немедленно отослать в рабство за море?
Двор уже был белым от множества людей в «печальных» одеждах.
На площадке возле богов собрались вожди киян: Ингер, Ивор, Свен, Фарлов, Вальдрик, еще кое-кто из бояр. Они чего-то ждали, и сам воздух дрожал от напряженного, полного ужаса ожидания пленников.
Горянь еще сильнее выпрямилась, и строгое лицо ее стало еще более надменным. Если ее старческая кровь сейчас прольется, то уж она не дрогнет и не станет молить о пощаде.
Когда в избах не осталось никого, Ингер сделал знак гридям у ворот. Некоторое время ничего не происходило, потом возникло движение. Между воротными столбами на площадку вошли еще несколько вооруженных киян, а между ними медленно ступал человек, в котором древляне, не веря своим глазам, узнали Боголюба.
