Прекрасная девушка с мокрыми светло-русыми волосами стояла в бани, словно русалочка вынырнувшая из воды. Две влиятельные женщины, знатные жители Холмогорода, накрывали княжеской невесте теплой водой и молясь: "Мать-Вода! Государыня-Вода".
Каждый нес короб с пожитками; женщины плакали, навек прощаясь с родным домом и волей, хмурые отроки молчали, крепясь."
"Боголюб стоял перед своей избой, как всякий малинский отец – перед своей. Возле него была Горянь, а между ними стоял самый младший сын – следующий после Хвалимира, тоже одетый по-дорожному и с коробом.
– Вот, сын мой меньшой, – сказал Боголюб Ингеру и Свену, когда они приблизились, чтобы взять свою дань. Он не назвал сына по имени, будто имя должно было остаться в доме, когда вольный человек обращается в раба.
Голос старика прервался, он не мог молить о снисхождении к одному, когда в рабстве оказалось все племя.
Несколько мгновений киевские вожди осматривали выстроившихся домочадцев. Было приказано выйти всем, на случай если русам не понравится выбранный в челядь и они пожелают выбрать сами. Сейчас близ родителей стояли самые молодые, а жены Боголюба теснились позади сыновей.
– Нет, – сказал Свен. – Так не годится.
Все взгляды обратились к нему.
– Ты – всему роду малинскому глава, – Свен взглянул на Боголюба. – С тебя не как со всех взять надлежит, а вдвое больше. С тебя я двоих возьму.
Горянь вскинула гневно блестящие глаза, собираясь возразить, но Боголюб сильно дернул ее за рукав. Не стоило злить русов, чтобы не лишиться больше, чем двоих.
По стайке домочадцев пробежала дрожь. Остальные уже считали себя почти в безопасности – и вот угроза рабства вернулась.
– Вот я какую дань возьму, – Свен прошел к концу строя и вытянул вперед Ружану.
– Да куда же ты… – не сдержался изумленный Боголюб. – Жену «тяжелую»… Двух сыновей у меня убили, третьего забрать хотите – это чадо мне оставьте, на старости лет будет мне утешение в позоре и разорении нашем!
– Не оставлю, – взяв Ружану за руку, Свен отодвинул ее к себе за спину.
– Да хоть бы дождался, пока родит, немытик! – от возмущения Горянь забыла страх. – Где же это видано! Женку забирай, коли нужна, а чадо это наше!
Ружану ей было куда меньше жалко, чем родного сына. Совсем недавно она охотно отдала бы и Боголюбово дитя, рожденное другой, хоть волку лесному, но потери в семье заставили ее ценить всякий росток от родного корня.
– Но чадо-то мое! – подхватил Боголюб.
