Автор
В мирном постсоветском году 2007 года Эсмигюль расцвела в двадцатые годы — волосы цвета вороного крыла, глаза черные как ночь, губы бархатисто розовые. Кровь на снегу. Восточная красавица притягивала взгляды парней и подруг отмечала её красоту: самая первая выскочит замуж....
Пока Ситора вешала мамин тренч на плечики, Руфат отнес пакет с продуктами на кухню.
— Нина Петровна поклялась, что точно вас рассадит, потому что вы опять хихикаете.
— Она каждый год клянется, — фыркнула девушка и закрыла дверцу белого шкафа в прихожей.
— Я знаю, что ты заводила, — проходя мимо Эсми ущипнула дочь за талию. — Потому что Руфик просто так не хихикает.
— Ай, мам!
— Вы поели? — спросила по пути в комнату.
— Поели, посуду помыли. Тебе разогреть? — крикнул из кухни сын.
— Нет, сынок, я просто чай попью с вами.
— Оу, вкусняшки от апашки — Ситора побежала на кухню распаковывать коробку с десертом.
Эсми переоделась в домашний костюм, собрала волосы в хвост, помыла руки, а когда вошла в комнату, увидела, что стол накрыт и дети уже ждут ее.
— А что еще сказала наша Ниточка? — допытывалась Ситора.
— Сказала, что отправит Руфика на олимпиаду по алгебре, — прижавшись ладонями к горячей кружке, улыбнулась мама. — Ты, наверное, в дядю сынок. Он тоже задачи щелкал, как орешки. А вот я всегда плохо соображала.
— Значит, я в тебя, ма? Я — гуманитарий.
— Ты во всем в меня, — Эсми обняла дочь за плечи, притянула к себе и поцеловала. — Но характером пошла в Сонечку. О, как раз вспомнила. На выходных “назир” (поминки), я поеду за день, чтобы помочь, а вы в субботу утром со мной.
— Да не вопрос, ма, — подмигнул сын и сделал маленький глоток чая.
— Ма, эклеры ваши — просто пушка! — уплетая за обе щеки, похвалила Ситора.
— Мне тоже нравятся. И они хорошо расходятся. Кстати, Руфик.
— Ну мааам, — сын поставил на стол чашку и выпучил глаза.
— Всё-всё не буду, — посмеялась она. О знакомстве с отцом Лейли им знать не нужно. Дети по сложившейся традиции начали рассказывать о том, как прошел их день и обмолвились, что звонил их папа и предложил съездить к бабушке. Но дети честно ответили ему, что пока не готовы. Эсми их понимала. Нет, она не настраивала их против родни отца. Просто их в жизни двойняшек не было.
Ночью Эсми ворочалась, считала овец, слушала приятное сопение дочки. Рой мыслей и воспоминаний о враче и тех странных, внезапных ощущений, которые она испытала рядом с ним, закружились в ее голове. И Эсми ругала себя за то, что вообще посмотрела на несвободного. Это все Викуля виновата: талдычит ей про какие-то отношения, про то, что женщина должна оставаться женщиной, и вообще десять лет без мужика — это уже монашка.
“Какие к черту мужчины? — пронеслось в голове.
