На вершине холма земля бесследно исчезала под корнями деревьев. Ржавые гвозди выпали из-под них, и трещало от второго удара. Казнь пахла гнилью, вдали темнота крепко держала все в себе — тихий беспокойный мрак. Девочка отступила, задумавшись, стоит ли ей прорываться за деревья, но зримые взрослые продолжали свои занятия на другом конце холма, не обращая внимания ни на плачущего ребенка, ни на таинственное шипение под корнями....
И если его находили потом или натыкались на него в лесу, он либо катался в траве, как маленький медвежонок, либо убегал от сородичей – глаза его были туманны, жизнь в них словно угасала.
Вспомнив все это, медведь решил не связываться. Еще чего доброго перетянешь болезнь на себя. Поводя носом, он попятился задом в кусты и скрылся, чтобы присоединиться к великому исходу зверей, идущих прочь от неведомого врага.
Так Андрюха Ганин, сам того не ведая, остался жив.
Память
В кармане завибрировал телефон, и Ганин сначала не мог поверить: связь? Здесь есть связь? Это была мистика леса: экран телефона – в этой глухой, забытой богом чаще, где до ближайшей вышки было много-много километров – показывал пять полосок чистейшей, надежнейшей связи.
– Ганин? – сказала трубка голосом Марины. – С тобой все в порядке, Ганин?
Он молчал и тяжело дышал в трубку – не знал, что сказать.
– Ответь, – попросила трубка.
Он закашлялся, к горлу подступили рыдания.
– Я здесь, – выдавил он. – Что? Почему ты звонишь? Ты что-то видела по телевизору, Марина? Они говорят про нас? Чтобы ты ни увидела – не верь этому.
– Андрей! Андрей! – выпавшая на землю трубка кричала. – О чем ты говоришь? Что случилось? Почему тебя должны показать по телевизору? Ответь, Андрей!
Ганин, стоя на четвереньках, утер рот. Ему нужно было время, чтобы перевести дух.
Когда стало легче, он поднял трубку и приложил к уху.
– Ничего, – сказал он. – Ничего страшного.
– Возвращайся в Москву.
– Вернусь, – сказал он, хотя Москва была от него в миллионе световых лет пути. – Вернусь, когда доделаю кое-какие дела.
– Я волнуюсь за тебя, Андрей. Ты пропал, последний наш разговор закончился нехорошо…
– Как Варя? – перебил он.
– Ты знаешь как.
– Почему ты не даешь ей трубку? Ты не даешь ей говорить с отцом.
– Ты пугаешь меня, Андрей.
– Дай ей трубку.
Трубка замолчала. Всхлипнула. И замолчала опять.
Когда Марина начала говорить снова, голос ее был сухим и отчетливым. Он врезался в мозг, как острый нож в лежалый батон, – и крошки от батона летели во все стороны далеко за пределы стола."
"– Ты знаешь, как Варя, не хуже меня, Андрей. И если в ее состоянии появятся изменения, я первая тебе сообщу. Но сейчас никаких изменений нет.
