На вершине холма земля бесследно исчезала под корнями деревьев. Ржавые гвозди выпали из-под них, и трещало от второго удара. Казнь пахла гнилью, вдали темнота крепко держала все в себе — тихий беспокойный мрак. Девочка отступила, задумавшись, стоит ли ей прорываться за деревья, но зримые взрослые продолжали свои занятия на другом конце холма, не обращая внимания ни на плачущего ребенка, ни на таинственное шипение под корнями....
Было меньше риска простудиться, сломать конечность, заработать вывих или быть разорванным на куски древним фугасом из-за того, что сделал неверный шаг. Зная это, Ганин не скупился ни на себя, ни на братьев. Сейчас, стоя в яме и раскапывая руками землю, он думал, что внутренний голос прав: если он наткнется на бомбу, его берцы будет не грех стянуть с тела и доносить.
На бомбу он не наткнулся. Вместо этого, откидывая землю руками, вскоре стукнулся кулаком о выступ брони. Схватился за лопату, копнул сбоку – лопата высекла искру.
Взмокший, лихорадочный Ганин окапывал периметр – и мало-помалу на поверхность выходил монстр. По тем остовам, что на глазах выползали из земли, было рано судить о происхождении монстра. Но чем дальше Ганин углублялся в землю, чем выше поднималось солнце и чем больше частей чудовища вылезало на поверхность, тем явственней становилась догадка. Ганин читал книжки о вооружении Великой Отечественной, и если глаза не врали, то происходило необыкновенное: отряхиваясь от полувековой пыли, слепо глядя в небо высокой – слишком высокой – башней, перед ним вставал танк «Климент Ворошилов номер два», побитый, разваленный, но от этого не менее гордый.
"Чудо заключалось в том, что, насколько помнил Ганин, в мире в своем первозданном виде оставался всего один танк КВ-2 – тот, который стоял в Центральном музее вооруженных сил в Москве. Их и во время войны-то было немного: в сороковом и сорок первом годах ленинградский Кировский завод выпустил две сотни штук, а затем второго «Клима» с производства сняли.
К той минуте, когда в лагере проснулись, из земли уже торчали часть башни, гнутый обрубок дула и кусок борта. Ганин с остервенением махал лопатой, освобождая остальные части чудища. Из образовавшейся ямы была видна только его голова.
Такое здесь происходило на каждом шагу. Человек шел отлить, и струя мочи вдруг обнажала сталь автомата, обретавшегося в земле с начала войны.
