Идут работы, мелькают лопаты, растут рыжие отвалы - и что-то замороженное, сковывающее в воздухе. Нет привычной в таких случаях суеты, никто не бегает, никто не кричит, голосисто не командует, молчаливый, сурово-сосредоточенный азарт.
А в стороне, у одной из пушек, за невысокой насыпью, в углублении, тесной кучкой батарейный комсостав во главе с командиром батареи старшим лейтенантом Звонцовым всматриваются в окрашенную косыми лучами солнца немецкую сторону, жадно курят, тихо переговариваются. Да и солдаты, те, кто не держит лопату, повыползали вперед, тянут шеи.
- Что там? - спросил я Зычко."
"У Зычко уже отрыта по-уставному глубокая щель, в ней телефон, он сам на дежурстве у трубки, выкликает цветочки - ""Ландыш"", ""Тюльпан"", ""Ромашка"", батареи нашего дивизиона, среди них проросла незнакомая мне ""Береза"", должно быть, пехотная часть, которую мы поддерживаем. Все-таки Зычко расторопен - только что заняли позиции, а он уже со всеми связан, вот и мы с Ефимом принесли ему конец от ""Жита"", хозяйственников дивизиона.
Зычко ответил мне не сразу, скупо и сурово:
- Танки...
- Немецкие?
- Нет, дядины.
И я вскинулся, Зычко не посмел остановить меня начальническим окриком.
Возле командирской кучки - почтительно в стороне и так, чтобы быть под рукой, - сидит на корточках вестовой Звонцова Галушко. Я пристраиваюсь к нему.
Идут танки... Я ждал, увижу напористый марш, поднятую пыль, сверкающие гусеницы, грозно качающиеся башни с наведенными орудиями, но впереди унылая бескрайняя степь накаленно ржавая, с тенистыми западками.
Странно: путаное кружево выстрелов во всю ширь, шорох летящих снарядов вверху, перекатно прыгающие взрывы и полный покой там... у них, в глубине. Вспухает одинокий взрыв, ватно-нечистый ком дыма вяло валится на сторону.
У Галушко острое птичье лицо, тонкие губы сплюснуты в ниточку, ноздри поигрывают, узкие глаза блестят. Он видит, я нет.
- Где? - выдыхаю я.
- Да вон высыпали... - кривится Галушко. - Еще те поганочки.
Пыль, башни, наведенные пушки.
.. Посреди степи, словно пеньки вразброс на поляночке. И это танки? Греются на солнышке, не двигаются. Пыль, башни... Как они далеко от нас!.. Я отметил для себя самый крайний пенек на солнечной полянке и стал считать: один, два, три... После десятка сбился. Решил считать сначала, с крайнего. И не нашел его на месте - ""пенек"" незаметно переместился и чуточку подрос. Они двигались и исподтишка росли.
- Ждем, чтоб приблизились? - спросил я.
