Недалеко от университетского крыльца, где воздух напоминает привкус старых итальянских улочек, ладони не стесняются в хватке. Плохо, что очки снова слетели с носа, словно поддержка дружелюбного улыбочку. Хмурюсь, собрав беспорядочные вещички из рюкзака, ищу свои очки в тесных объятиях его. Не так важно, что я слепой крот — но это чувство за пределами университетских стен ощущается неуместно....
Если б не он… Лешка бы точно вперся куда-нибудь, он такой… Очень жесткий и взрывной… Был. Не терпел ничего, всегда, если что-то не нравилось — выступал. Я его тормозила, конечно, но тоже не до конца… Потому что сама такая же. Сложно было терпеть. После того, как родителей лишили прав, мы загремели в детдом. Ну, там, конечно, несладко было, но нам вдвоем нихрена не страшно. Мы тогда уже вполне способны были даже взрослому навалять, особенно вдвоем. Конечно, придурки могли толпой навалиться, но как-то обошло. Не трогали нас.
Вадим наклоняется и целует меня в шею, поднимается чуть выше, к чувствительному месту возле уха, и меня трясет от удовольствия. Такая простая ласка, а я умираю от наслаждения…
Или все дело в том, что это он ласкает? Поэтому так реагирую?
— Брат правда убил тех троих? — спрашивает Вадим, нехотя отрываясь от меня уже в тот момент, когда я, забыв про свои откровения, тянусь к нему за поцелуем.
Разочарованная, я опять откидываюсь ему на грудь, забираю травинку из пальцев и прикусываю.
В конце концов, почему не рассказать? Он и так все…
— Да. — Отвечаю нехотя, вздыхаю, — я не знала даже. Понимаешь, мы с ним как две половинки были, друг друга ощущали, даже если что-то у него болело, я тоже чувствовала… И в тот вечер я тоже почувствовала, понимаешь? Ощутила, что какая-то хрень творится, вот конкретно сейчас! Не на месте сердце было, помню, живот стянуло, словно били туда чем-то тупым… Лешке названивала, а он трубу не брал! И койка его у пацанов в комнате пустая стояла… Сейчас я понимаю, что он специально ничего мне не сказал, тихушник сраный.
Замолкаю. Потом добавляю абсолютно осознанную правду:
— А, если б не удалось отговорить, с ним бы пошла. И с ним бы… Черт… Может, это было бы и к лучшему…
Вадим не перебивает, не говорит пустых слов про то, что так нельзя, преступление и прочий бред, и я благодарна ему за это.
Настолько, что, выдохнув и стерев все-таки выступившие злые слезы, продолжаю:"
"— Он ушел в колонию, нам только-только четырнадцать… Писал мне оттуда исправно, такие письма смешные… Знаешь, про еду очень много.
