Автор
В холодной атмосфере гнетущего подслушивания слышится прикосновение скрежающей металла тюрьмы. Яростный парфюм мускуса и цедры растекается по каменным стеноам, отравляя воздух серой истерикой. Кровь в венах вскипает до самого предела, душа раскачивается между умиротворением и безнадежностью....
Чем я провинилась в прошлой жизни, что в этой меня столкнули с Мироном Львовичем?
Увлекшись внутренней беседой, в которой я возмущаюсь и сама себя успокаиваю, взбиваю тесто для румяных блинчиков. Готовка умиротворяет, а сладкий запах отвлекает от обиды. Будь у меня еще время, я бы, наверное, и торт испекла.
Ковыряюсь в каше и задаюсь вопросом, с кем он был? С Анжелой, или новую нашел? Оглядываюсь на шаги. Мирон Львович с зевком потягивается и скрывается в ванной. Шум воды и судорожно вспоминаю, а сняла ли я постиранные носки с батареи над унитазом? А затем, насупившись, утыкаюсь взглядом в тарелку.
— Доброе утро, Софушка, — Мирон Львович проходит на кухню, обматывая полотенце вокруг бедер.
Заглядывает в кастрюльку с овсянкой и лезет в верхний ящик с тарелками. Не знаю, что меня больше всего бесит. То, что он вчера был с кем-то, или то, что чувствует в квартире не гостем, а хозяином.
Усаживается на стул с тарелкой овсянки, и мне хочется стукнуть его по высокому лбу ложкой.
— Ты всегда по утрам не в духе? — вскидывает бровь и отправляет ложку с кашей в рот.
— Только после анала, — сердито бурчу и отвожу взгляд, смолкнув под насмешливым взором.
Зачем я это сказала? Мне все равно не получится пристыдить Мирона Львовича.
— Тебе же понравилось.
С осуждением смотрю в его глаза:
— Может, не будем за столом обсуждать…
— Это ты начала, — сыпет пару ложек сахара в чашку с сахаром. — И я не вижу ничего постыдного, чтобы за завтраком обсудить твой первый анал.
— Мирон Львович!
— Что? — размешивает чай ложкой, глядя мне в глаза. — Можно сказать, ты во второй раз лишилась девственности.
— В третий, — цежу сквозь зубы.
— В третий? — откладывает ложечку в сторону.
— Минет-то в вашем кабинете у меня тоже был впервые, — обиженно щурюсь на него.
А чего стеснятся? Вот вчера и надо было постыдиться, а сейчас нет никакого желания краснеть и тупить глазки.
— Ммм, — задумчиво тянет Мирон Львович и кивает, — соглашусь.
После второй ложки овсянки отхлебывает и кружки чая и спрашивает:
— И какой из этих трех раз понравился больше?
— А вам?
Ревность глушит благоразумие и скромность, и я воспринимаю наш гнусный разговор за завуалированную ссору.
— Мне все твои дырочки по душе, — с улыбкой заглатывает ложку с овсянкой.
Вот как бы ответить ему, чтобы его красиво и изысканно заткнуть.
— А вот мне никакой из трех раз не понравился!
— Лгунья.
