– Спасибо, – уныло отозвалась Антипия, приткнулась к столу и первым делом откусила огурец.
Василий Васильевич устроился напротив, молодецки закинув ногу на ногу. Антипию он рассматривал, совершенно не стесняясь.
Короткие светлые волосы торчали в разные стороны. Кожа на лице оказалась очень белой, на носу немного побрызгано веснушками. Кончик этого самого веснушчатого носа чуть-чуть загибался вверх, придавая лицу смешливое выражение. Маленькое ухо – Меркурьеву было видно только одно – плотно прилегало к голове, в мочке три дырки, но никаких серег.
Антипия мельком взглянула на него и вздохнула.
– Ты же была смуглая, – сказал он первое, что пришло в голову. – А сейчас белая.
Она опять вздохнула.
– У меня сто литров тонального крема, – объявила она. – Можно обмазаться с головы до ног.
– Зачем? Ты что, актриса?
Она помотала головой – нет, не актриса.
– Я вегетарианка, – объявила она и взялась за утиную ногу. – Как ты думаешь, Всевышний покарает меня, если я это съем?..
– Всевышнему нет никакого дела до твоего рациона, – сказал Меркурьев. – У него полно других забот. Ешь.
Ровными квадратными зубами она впилась в ногу, закрыла глаза и застонала.
– Каф фкуфно. Гоф нифево факофо не ефа, – призналась она.
– Если ты год не ела, – тоном собственной бабушки назидательно молвил Меркурьев, – неудивительно, что заболела. Ешь.
Он хотел спросить, откуда она узнала про тело – до того, как они увидели его в траве за маяком. Он хотел спросить, с кем она разговаривала в коридоре, когда он ее поймал, а еще, как она дурит людей, вызывая духов, но решил со всем этим повременить.
Василий Васильевич выбрался из-за стола, нашел на комоде маленький электрический чайник – у него в комнате тоже был такой, – налил воды и включил. Потом вышел, велев ей дверь не закрывать, и вернулся с круглой пузатой бутылкой под мышкой. В руке у него был лимон.
– Узбекский, – сказал он, показывая ей лимон.
Она помычала и покивала, хищно обгладывая утиную ногу.
Василий Васильевич развел руками:
– Ну, извините! И это от сердца оторвал, контрабандой доставил!.. Нужно было пойти и поужинать.
– Ты знаешь, – объяснила она, поедая хлеб, – мне так хотелось все с себя смыть!.. И грим, и запах тюрьмы, и воспоминания о мертвеце. А без грима я… не могу.
– Зачем тебе грим? Чтобы дураки больше верили?
– Не-не-не, – она помотала головой, белые волосы разлетелись в разные стороны, и она неловко заправила их за ухо, стараясь не запачкать жирными от утки пальцами.
