В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
Преодолевая сопротивление ветра, транспарант вытянулся, запрокинулся назад, полотнище перекосилось, потом выпрямилось. Колонна двинулась.
Не доходя до Триумфальной площади, опять остановились. Саша подошел к своей группе, ему навстречу шел Руночкин.
— Стенгазету сняли.
Маленький, кособокий, Руночкин к тому же еще косил глазом и потому, когда говорил, немного отворачивал и наклонял голову.
Сняли стенгазету! За что? Такого еще не бывало.
— Кто снял?
— Баулин. Из-за эпиграмм. Опошление ударничества.
Редактором был Руночкин.
— В чем опошление?
Руночкин наклонил набок голову.
— В эпиграммах. Почему толькона ударников? Я говорю: мы поместили фотографии толькоударников, вот и эпиграммы заодно. А почему нет передовой?
Не писать передовую тоже предложил Саша. Зачем повторять то, что будет в других газетах?! Надо выпустить номер веселый, действительно праздничный, чтобы читался, а не висел уныло в коридоре. Ребята с ним тогда согласились. Только осторожная Роза Полужан выразительно посмотрела на Сашу.
— Лучше напиши передовую и подпиши ее.
— Азизяна боишься?
Так ответил он Розе. И вот что из этого получилось, Еще тянется история с Азизяном, а тут новая. Ладно, отобьемся!
У Страстной площади колонна снова остановилась. Отсюда пойдут без задержек, и линейные тщательно проверяли, нет ли в рядах посторонних, выравнивали, подтягивали колонну, чтобы потом, не останавливаясь, быстрым шагом пройти последний отрезок пути к Красной площади.
К группе подошли Баулин и Лозгачев. На рукаве у Лозгачева красная повязка начальника институтской колонны.
— Панкратов, — Баулин сурово смотрел на Сашу, — не считаешь нужным являться на демонстрацию?
Баулин был неправ. Живущие в городе всегда присоединялись к колонне по дороге. И Баулин не мог знать, кто из тысячи студентов приехал в институт, а кто подошел позже. А вот о Саше узнал, интересовался, подошел, публично зафиксировал Сашин проступок.
