В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
Вот одно из них, кстати, написанное самим Панкратовым: «Упорный труд, работа в моде, а он большой оригинал, дневник теряет, как в походе, и знает все, хоть не читал». Что значит «труд в моде»?… — Лозгачев обвел зал строгим взглядом. — Разве у нас труд «в моде?» Трудом наших людей создается фундамент социализма, труд у нас дело чести. А для Панкратова это всего лишь очередная «мода». Написать так мог только злопыхатель, стремящийся оболгать наших людей. А ведь на прошлом партбюро некоторые пытались обелить Панкратова, уверяли, что его вылазка на лекции Азизяна, защита им Криворучко — случайность.
— Кто это «некоторые»? — спросил Баулин, хотя он, как и все, знал, о ком идет речь.
— Я имею в виду декана факультета Янсона. Думаю, что он не должен уйти от ответственности.
— Не уйдет, — пообещал Баулин.
— Товарищ Янсон, — продолжал Лозгачев, — создал на факультете обстановку благодушия, беспечности и тем позволил Панкратову осуществить политическую диверсию.
— Позор! — выкрикнул Карев, студент четвертого курса, миловидный парень, известный всему институту демагог и подлипала.
— Партийное бюро института, — закончил Лозгачев, — решительно реагировало на вылазку Панкратова и сняло газету. Это свидетельствует о том, что в целом партийная организация здорова. Наше твердое и беспощадное решение подтвердит это еще раз.
Он собрал листки и сошел с трибуны.
— Редактор здесь? — спросил Баулин.
Все задвигались, разглядывая Руночкина. Маленький, косоглазый Руночкин поднялся на трибуну.
— Расскажите, Руночкин, как вы дошли до жизни такой, — проговорил Баулин с обычным своим зловещим добродушием.
— Мы думали, что не стоит повторять передовую многотиражки.
— При чем тут многотиражка? — нахмурился Баулин. — Когда вы выпускали номер, она еще не вышла.
— Но ведь потом вышла.
— И вы знали, какая в ней будет передовая?
— Конечно, знали.
В зале засмеялись.
— Не стройте из себя дурачка, — рассердился Баулин, — кто не дал писать передовую? Панкратов?
— Не помню.
— Не помните… Вас это не удивило?
Руночкин только пожал плечами.
— А предложение Панкратова написать эпиграммы удивило?
— Раньше мы их тоже писали.
— Вы понимаете свою ошибку?
— Если рассуждать так, как товарищ Лозгачев, то понимаю.
— А вы как рассуждаете?
Руночкин молчал.
— Дурачка строит! — выкрикнул опять Карев.
Баулин посмотрел в бумажку.
— Позднякова здесь?
Улыбаясь, хорошенькая Позднякова поднялась на трибуну.
