В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
В статье официально узаконил свои незаконные расходы.
— Что вы, Григорий Константинович, — возразил Марк Александрович, — просто я зафиксировал то, что сделано и одобрено…
Орджоникидзе не успел ответить. Возле них остановился Сталин. Они даже не заметили, с какой стороны он подошел.
— О чем спор?
— Говорили о статье товарища Рязанова, — ответил Орджоникидзе.
— Что за статья? — спросил Сталин, холодно взглянув на Орджоникидзе, на Марка Александровича, но обойдя взглядом Кирова.
— В последнем номере «Большевика», — ответил Киров.
— Не читал, — по-прежнему не глядя на Кирова, сказал Сталин.
И пошел дальше.
Марк Александрович смотрел ему вслед, видел его узкую, чуть сутулую спину во френче защитного, почти коричневого цвета, и сердце Марка Александровича наполнялось гордостью. Только что, минуту назад он стоял рядом с НИМ, рядом с Кировым и Орджоникидзе, они разговаривали на глазах всего пленума. Сталин не читал его статьи в «Большевике», это естественно, готовя пленум, готовя отмену карточной системы, он не имел времени даже перелистать журнал.
— Что с тобой? — спросил Киров встревоженно.
Орджоникидзе перевел дыхание.
— Ничего.
Марк Александрович взял его под руку.
Орджоникидзе мягко отвел его руку.
— Григорий Константинович, зайдем на медпункт рядом…
— Ничего не надо, все прошло.
— Нет, — решительно сказал Киров, — отправляйся домой. Пойдем, я тебя провожу.
Для Кирова неприветливость Сталина не была неожиданной. Их отношения испортились уже в Сочи, оттуда Сталин, по существу, услал его в Казахстан.
