В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
Кто у нас русские? Молотов, Куйбышев, Ворошилов и Калинин — мало.
После возвращения Кирова из Казахстана Орджоникидзе ездил в Ленинград и передал Кирову предложение Сталина. Киров опять отказался. Рассказывая о своих трениях со Сталиным в Сочи и о дальнейшем конфликте по поводу Запорожца, спокойно и уверенно сказал:
— Бесчинствовать Запорожцу в Ленинграде не позволим.
Как наивны были все они, как наивны — и он, и Будягин, и Киров. Да разве Сталин не понимал, что Киров не спасует перед Запорожцем? «Выкорчевывание корешков» — всего лишь прикрытие, камуфляж, ничего там Запорожец не выкорчует, не дадут.
Что предпринять?… Остается только одно: выиграть время. Надо задержать Кирова в Москве хотя бы на несколько дней, на неделю. Все обдумать, посоветоваться с товарищами, может быть, удастся уговорить Кирова на переезд в Москву. И главное: неожиданная задержка Кирова в Москве насторожит Сталина, он, возможно, пойдет на попятную, возможно, отзовет Запорожца.
Киров вернулся с пленума почти в одиннадцать часов.
— Оклемался? — весело спросил Киров, входя в квартиру. — Как чувствуешь себя?
Орджоникидзе сел в кресло, отдышался.
— Плохо, Сережа, плохо, побудь со мной пару дней.
Киров, собиравший портфель, оглянулся.
— О чем ты говоришь? Первого декабря, послезавтра, мой доклад на партийном активе… О пленуме…
— Какое дело — доклад… — тяжело переводя дыхание, сказал Орджоникидзе, — Чудов, Кодацкий не смогут сделать доклад? Поживи со мной, Сережа, может быть, не придется увидеться…
Киров подошел к нему, взял за руку, посмотрел в глаза.
— Отбрось это от себя. И ложись в постель, вызови врача. Приступ стенокардии всегда сопровождается таким страхом. Возьми себя в руки. Куда мне звонить насчет машины?
— Я сам позвоню."
"Орджоникидзе поднялся с кресла, вышел в соседнюю комнату, набрал по внутреннему телефону гараж, позвал к аппарату своего шофера Барабашкина.
— Василий Дмитриевич, подавай машину, отвезешь Кирова на вокзал, — и совсем тихо, прикрыв ладонью трубку, добавил: — Да сделай так, чтобы на поезд опоздал.
Орджоникидзе вернулся в столовую, Киров уже собрал портфель, надел пальто, стоя, разговаривал с Зинаидой Гавриловной.
— Побудь лучше со мной дня три, — грустно проговорил Орджоникидзе, — а, Сережа, побудь!
— Не могу, я же тебе объяснил, первого декабря — актив.
Внизу у подъезда раздался короткий гудок автомобиля.
