В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
А теперь получилось! Получилось!
И все же что-то угнетало… Это молчаливые люди на скамейках вдоль стены, безмолвные, терпеливые, ждущие решения судьбы своих близких. Диктатура пролетариата должна защищаться, это так, безусловно! Но все же в тех коридорах воздух пропитан человеческим горем. И тот неизвестный, осужденный на восемь лет тюрьмы за сорок метров провода. Не сыграл ли Саша в его деле роковую роль, не перехватил ли не ему предназначенное сострадание?
Но он был молод, он так хотел жить, и он старался думать о себе, о том, что несчастья его кончились, а не о людях, безмолвно сидящих на скамейках вдоль казенных и унылых стен.
Глинская разговаривала по телефону, когда Саша, минуя секретаря, вошел в ее кабинет. Она удивленно, потом испуганно посмотрела на него, сразу узнала, прикрыла ладонью трубку.
— Что вы хотите?
Саша положил перед ней вызов.
Она прочитала, растерянно пробормотала:
— Почему меня? К Баулину.
Она выглядела очень жалкой.
— Распишитесь, пожалуйста!
— Почему, почему? Идите в партком, — бормотала Глинская.
— Мне поручено это вам доставить. Распишитесь!
Она положила наконец трубку, взяла в руки листок.
— Ты был у Сольца? — вдруг переходя на «ты», спросила она.
— Был.
Она смотрела на листок. Вмешалась партколлегия ЦКК… Не обошлось, конечно, без Рязанова, без Будягина, что и следовало ожидать. И это накануне съезда. Она представила себе, как на съезде тот же Сольц или Ярославский, а может, и Рудзутак приведут в своей речи случай с Панкратовым как пример бездушного отношения к будущему молодому специалисту.
Она посмотрела на Сашу, улыбнулась.
— Это все седьмая школа. Стишки, эпиграммы…
Саша пододвинул листок.
— Распишитесь, пожалуйста.
— Я приду.
— Будьте добры, распишитесь!
Она нахмурилась и расписалась против своей фамилии.
Баулин прочитал вызов, язвительно улыбнулся.
— По верхам лазаешь, не сорвешься?
И расписался с таким обиженным видом, будто Саша нанес ему личное оскорбление.
Янсон посмотрел на Сашу из-за толстых стекол очков, в глазах его мелькнула надежда, он спросил, на каком этаже.
В группе листок пошел по рукам.
— Почешутся, — обрадовался Руночкин, — Ковалев, будешь теперь каяться?
— Сашка, ты молодец, — сказала Позднякова.
