Зову Журавлёва, спрашиваю: расколешь ли сей орешек? А Журавлёв мне в ответ: «В ком никакого страха нет, те до взрослых лет не доживают. Бесстрашный ещё в мальчишестве или расшибётся, с дерева упав, или в омуте потонет, или какую другую на себя погибель сыщет. Фролка мужик хорошо за сорок. И на войнах бывал, и в бунтах, а всё живой. Значит, стережётся. То есть, страх в нём есть. Моё дело — понять, где трещинка таится». Вот какие филозофы у меня в сержантах ходят, — с усмешкой, но в то же время и с восхищением заметил гехаймрат. — Любо-дорого поглядеть, как Журавлёв работает. Походил он вокруг связанного Фролки с четверть часа, поглядел, там-сям понюхал по-звериному. Потом говорит, ласково: «Э, детинушка, знаю я, чем тебя взять. На дыбу вешать не буду, не стану кнутом-огнём испытывать. От всего этого ты только злее станешь. Ты человек гордый, в тебе силы слишком много. А я, говорит, тебя слабеньким сделаю». Приобнял вора за плечи и душевно так: «Я тебе под коленками, да под локотками жилки нужные перережу, и повиснут у тебя руки-ноги, как полешки. Ещё язык тебе вырву, чтоб лишнего не болтал, умы не смущал. А после сего отпущу на все четыре стороны. Живи себе, колодушка бесполезная. Может, старушка какая пожалеет, с ложки покормит. Мягким чем-нибудь, потому что зубы я тебе, конечно, тоже выну, по одному. Понадобится тебе опростаться, помычишь, попросишь кого-нибудь тебе помочь. А побрезгуют помогать, поживёшь обгаженным. Чай, от этого не помирают». И пошёл дальше расписывать, каково Фролка станет калекой доживать. Мне и то жутко сделалось.
На лицах слушателей читались гадливость и отвращение; но это, похоже, лишь прибавляло рассказчику куражу.
— И что же? Раскололся, орех претвёрдый. И смирился, и рыдал, и башкой об стену бился. Всех, кого знает, назвал. Целовал крест верно служить и что надо исполнить. При том Журавлёв его пальцем не тронул. Вот что значит — истинный мастер!
Против собственной воли впечатлённый, Попов спросил:
— Раз Фролка сообщников выдал, нам и дела никакого не остаётся? Послать ярыг, чтоб всех преступников арестовали, и заговору конец.
— Как бы не так. Бык одних десятников знает, да малое число стрельцов, с кем собирался на Смоленском шляхе государя стеречь. А всего воров более восьмидесяти. Ни одного упустить нельзя, иначе из этого семени новая крапива произрастет. Но ещё важней иное. Надобно англицкого и цесарского посланников с поличным взять, чтоб не отпёрлись. На то употребим Штрозака.
