– У тебя есть с собой бумага?
– Бумага? Нет. А почему вы спрашиваете?
Сестра сжала губы в тонкую линию.
– Ей не разрешается иметь бумагу, – сказала она.
Лицо сестры ничего не выражало. Как рука в перчатке.
– Сам увидишь, – сказала она.
В камере владычествовала бумага. Сложенная, надорванная, перекрученная, примятая руками узницы бумага превратилась в многотысячную стаю птиц всех форм и размеров. Из угла глядели бумажные лебеди, на стуле восседали бумажные цапли, с потолка свисали крошечные бумажные колибри. Бумажные утки, бумажные малиновки, бумажные ласточки, бумажные голуби…
Первым чувством Антейна был шок пополам с возмущением. Бумага стоила дорого. Неправдоподобно дорого. В городе имелись собственные бумажных дел мастера, которые варили гладкую писчую бумагу из древесной массы, рогоза, дикого льна и цветов циринника, однако большую часть этой бумаги продавали торговцам, которые увозили ее на другой край леса. А жители Протектората подолгу думали, прикидывали и решались, прежде чем написать на бумаге хоть строчку.
А эта безумная… Эта безумная портила бумагу. Антейна это так потрясло, что он едва сдержался.
Птицы были выполнены необычайно тонко, во всех подробностях. Они теснились на полу, покрывали кровать, выглядывали из двух маленьких выдвижных ящиков тумбочки. И были – он не мог этого отрицать, – такие красивые. Антейн прижал руку к сердцу.
– Вот это да, – прошептал он.
Узница лежала на кровати, забывшись беспокойным сном, однако при звуке его голоса заворочалась и потянулась, очень медленно. Все так же медленно она подтянула локти, оперлась на них и с трудом, по миллиметру приподняла верхнюю часть тела.
Антейн едва мог ее узнать. Не было больше прекрасных черных волос – узницу обрили наголо, – не было ни огня в глазах, ни краски на щеках. Губы стали узкими и оплыли, словно узница не могла выдержать их тяжесть, увядшие щеки запали. Даже родинка в форме луны на лбу была тенью прежней отметины и походила на случайный мазок углем. Ловкие маленькие руки были покрыты мелкими порезами – наверное, от бумаги, подумал Антейн, – а на кончиках пальцев темнели чернильные пятна.
Взгляд ее достиг Антейна, ушел вбок, вернулся, двинулся вверх, потом вниз, не останавливаясь. Она не могла сосредоточиться.
– Я тебя знаю? – медленно спросила она.
– Нет, мэм, – ответил Антейн.
– Но я откуда-то, – она сглотнула, – тебя знаю.
Казалось, что за каждым словом ей приходится нырять в бездонный колодец.
Антейн огляделся.
