Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
В четвертом годе Аристарх Петрович Сатинов – не изволили слышать? Едок был, доложу я вам! – на восьмидесятом пельмене жалобно так икнули и – не приходя в сознание… Правда, скажу вам, до пельменей еще много было в чрево утрамбовано…
– Я бы еще пожил, признаться, – сказал Бестужев, вежливости ради исследуя вилкой гуся. – Нравится мне отчего-то этот процесс, честное слово…
– Так кому ж не нравится? – Буторин-младший огляделся, прижал палец к губам. – Вот оцените, как человек столичный. Хороша вещица?
Он извлек из кармана поддевки сафьяновый футляр и, держа его ниже столешницы, показал Бестужеву.
– Красивая вещь, – искренне кивнул Бестужев.
– Только – тс! Перед переменой блюд, когда гости отойдут от стола размяться беседою, преподнесу новобрачной. Выделка старинная, от батюшки досталось…
Руки у него выписывали вензеля, и Бестужев помог тщательно закрыть футляр. Отрезав от необъятного гусиного полотка небольшой кусок, налил себе водки.
До сих пор он полагал, что выражение «стол ломился от яств» было не более чем поэтической метафорой, но сегодня это мнение пришлось пересмотреть. Казалось, стол и в самом деле способен с треском просесть под всеми вкусностями, что были на нем представлены. Только теперь он начал понемногу понимать, что такое Сибирь, где ни в чем не признают удержу…
Жених восседал с тем глупо-горделивым выражением лица, какое, собственно, всем женихам и свойственно.
Она его заметила, конечно, но во взгляде осталась та же светская холодность. Да и в экипаже, когда ехали сюда, держалась столь равнодушно, что Иванихин даже попенял ей, велев хотя бы пару раз улыбнуться бравому офицеру, спасшему прорву золота…
Умом Бестужев понимал, что иначе и быть не может – не станет же она метать через стол пламенные взгляды? – но на сердце было тоскливо.
Потому что справа, через несколько человек от него, восседала эта чертова парочка. Купец Ефим Даник, моментально опознанный Бестужевым по квалифицированному Сениному описанию, цыганистый брюнет. И господин горный инженер Мельников – он же Барчук, он же Инженер, наверняка возможны другие клички и конспиративные фамилии.
