Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
– Андрей Афиногенович, что же вы так оплошали?
– Голубушка, Татьяна Константиновна… – убито простонал младший Буторин. – Кто ж знал… Из отцовской укладочки вынуто, заветная укладка была, жестью обита с росписью «морозом»… Церковку построить просил, богаделенку, я исполнил, да осталось еще много… Господин ротмистр! Молю вас, объясните, какое из всего этого может получиться уголовное продолжение?
Слезы не только стояли у него в глазах – покрывали бороду, как утренняя роса траву.
– Давно это… имело место? – спросил Бестужев.
– Дай бог памяти, в семьдесят восьмом, аккурат на мясоед…
– Успокойтесь, Андрей Афиногенович, – сказал Бестужев искренне, жалея простодушного старика. – За давностью лет юридическая ценность улик равна нулю. Ничто не доказуемо, говорю вам, как жандарм… Ваш отец мог ведь и купить у кого-то эту драгоценность…
– Вот и я говорю! Мог, конечно!
– Успокойтесь, – повторил Бестужев. – Такие дела оканчиваются без всяких официальных последствий.
– Дай-то бог… – всхлипнул Буторин и, махая рукой, пошел прочь.
– Только не говорите мне, что у вас в России такого не случалось, – сказала Таня. – В старину, как пишут историки, и бояре на больших дорогах разбойничали…
Бестужев смотрел на нее неотрывно и грустно. В дорогом платье последнего фасона, с огромными изумрудами на шее, с модной прической она была совершенно другой. Невозможно было сейчас поверить, что именно эта красавица лежала обнаженной в его объятиях и шептала то, что тогда шептала.
– Умоляю вас, сделайте что-нибудь с лицом, – сказала Таня тихонько. – Оно у вас…
Усилием воли он придал лицу равнодушно-светское выражение. Сказал потерянно:
– Что ты со мной сделала? Я с ума схожу…
Таня прищурилась, выговорила громко:
– Вы совершенно правы, ротмистр, старикам следовало бы себя ограничивать в спиртном…
К ним подходил пристав Мигуля, в парадном мундире, при всех регалиях – еще один почетный гость.
Когда он оказался совсем рядом, Бестужев уже выглядел, как человек вне всяких подозрений, – но далось это нелегко."
"– Изволили слышать, какой вышел казус? – спросил Мигуля, явно испытывая в присутствии Тани определенную робость. – Ничего-с, там Ивана Мокеича уже напотчевали шустовским, скоро уложат в коляску и баиньки повезут, проспится, помягчает и забудет-с…
– Но ведь ротмистр прав, и это недоказуемо? – спросила Таня.
