Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
Войдя в зрелые года, я осознал всю бесперспективность и порочность этого пути… и постарался стать полезным, почтенным, уважаемым членом общества, стал делать карьеру, выслужил чин… Помилуйте, я же абсолютно не виновен в том, что вы потеряли меня из виду… Я прав?
– Вы совершенно правы, – кивнул Бестужев. – Хотя нас, сатрапов, и считают этакими всевидящими Аргусами, бюрократическая машина, как и в других областях жизни, неповоротлива. Иногда достаточно уехать подальше и прекратить всякую активную деятельность на известной ниве, чтобы надолго выпасть из поля зрения… Значит, вы пережили ломку юношеских иллюзий и разочарование в прежних идеалах? Вам не ангел ли явился, как Савлу на пути в Дамаск? Я себе это живо представляю: грядете вы, господин Мельников, и вдруг с неба слетает ангел с голубыми кантами на крыльях, с аксельбантом, и, воздевая огненную шашку образца восемьдесят первого года, возвещает: «Георгий, сын Владиславов! Переродися!» И вы, стало быть, переродились?
Мельников рассмеялся без малейшего напряжения:
– А у вас талант… В юмористические журналы не пишете?
– Времени нет, – сказал Бестужев.
– Что же вы здесь в таком случае делаете?
– Вообразите себе, исполняю роль свидетеля, – сказал Бестужев.
– Конечно.
– А вы слышали о том, что на нас все же напали в поезде?
– Да, как все вокруг…
– Нападавшие, что интересно, первым делом потребовали от меня выдать им ручные пулеметы из ящиков… а знаете, в чем тут был жандармский подвох, Георгий Владиславович? Да в том, что про эти мнимые пулеметы я сказал вам одному… Вам од-но-му, – с расстановкой повторил Бестужев.
