Освещенный утренним рассветом лес окружал меня как живой музей подтекстов и тайн. Я крепко держала руку Кенни, идущего рядом со мной по темному тропинкам, ощущая в нем не только надежность, но и тайный ужас природы, который скрывался за каждым деревом и шорохом листвы.
– С удовольствием, – говорю я и сажусь на стул в кухне.
Берит ставит на стол хлеб, сыр, масло. Я вижу, как она прихрамывает, наливая кофе.
Мне так стыдно за то, что она за мной ухаживает, как за больной. Ведь я моложе и здоровее ее. Единственная моя проблема – это память. Но это не означает, что я не в состоянии сама налить себе кофе.
Берит разливает кофе, присаживается напротив и снова улыбается. Седые волосы, накрученные на бигуди, напоминают мне о маме. Челка скреплена заколкой с цветком.
Я делаю себе бутерброд.
Мы с Берит хорошо ладим.
Она мне нравится. Особенно мне нравится, что она такая тихая и спокойная. С ней мне легко. Она одна из тех людей, кто не нуждается в постоянном общении. И еще она мне нравится, потому что откладывается в моей памяти. Просыпаясь утром, я помню, кто она. Не знаю, от чего это зависит. От того, что у меня наступает улучшение, или от того, что мы постоянно вместе и мой упрямый мозг сдался и впустил ее внутрь.
Наши дни насыщенными не назовешь.
Берит нравится печь и вязать, мы подолгу гуляем с Йоппе, если позволяет погода.
Случается, что я просыпаюсь посреди ночи и зову Петера. Тогда Берит встает, разжигает печку, делает чай и мы пьем его вместе в тишине.
Иногда она дает мне снотворное.
Я начинаю думать, что никогда уже не увижу Петера. И я перестала ждать визита Манфреда. Теперь я страшусь его прихода, меня пугает то, что он мне сообщит. Я не верю, что Петер жив. Я убеждена, что, будь он жив, я бы это чувствовала.
Хотя я знаю, что все это ерунда.
Вряд ли я способна ощущать, жив он или мертв.
Мне жаль, что я не помню ничего из времени, проведенного в Урмберге. Ни расследования, ни новых коллег.
Мои последние четкие воспоминания – о Гренландии. Нам было там так хорошо. Нам с Петером.
И у меня нет никаких причин думать, что в Урмберге все было по-другому. Пара недель в этом захолустье в Сёрмланде не могли все поменять.
И потому, когда Берит спросила о Петере, я ответила только, что он любовь всей моей жизни и что у нас все прекрасно. Что я с ним счастлива.
Берит опирается рукой о стол и медленно поднимается. Замирает и морщится.
– Ты в порядке? – спрашиваю я.
Она криво улыбается:
– Совсем старая стала.
Берит идет к Йоппе, нагибается и чешет лохматую собаку за ухом.
– Пойду выгуляю его. Вернусь через полчасика.
– Я все уберу, – говорю я, доедая бутерброд.
