Освещенный утренним рассветом лес окружал меня как живой музей подтекстов и тайн. Я крепко держала руку Кенни, идущего рядом со мной по темному тропинкам, ощущая в нем не только надежность, но и тайный ужас природы, который скрывался за каждым деревом и шорохом листвы.
И, думаю, ты рассказал другому человеку. Который вызвал полицию.
Я дрожу, но не от холода, потому что сижу в куртке и потому что меня обдувает теплым воздухом от включенного Манфредом обогревателя.
– Джейк?
Я медленно качаю головой. Хочу ответить, но слова застревают в горле, отказываются выходить наружу. Словно вся моя сила и решимость рухнули вниз со скалы вместе с Маргаретой.
Манфред снова вздыхает. Встает, идет к стене и возвращается с небольшой бумажной коробочкой. Тяжело плюхнувшись обратно, ставит коробочку на стол.
Она коричневая, десять сантиметров длиной и пять сантиметров шириной.
Не отрывая от меня взгляда, он открывает коробку и одной рукой выуживает из нее прозрачный пластиковый пакетик. Кладет перед собой на стол.
Я нагибаюсь, чтобы лучше рассмотреть.
На первый взгляд, пакетик пустой, но, приглядевшись, замечаю ее.
Маленькая золотая пайетка поблескивает внутри.
– Джейк? – в голосе Манфреда нет злости, он звучит умоляюще.
Я зажмуриваюсь, не хочу видеть блестку. Но я не могу остановить картины перед глазами: блестящее платье, помаду, Ханне, всю мокрую и в ссадинах на коленях между кустами.
«Я спас ее, – думаю я. – Я на самом деле спас ее».
Я смотрю на Манфреда, на его красивый костюм, на ярко-розовый платок. На круглые красные щеки, на усталые глаза.
Сможет ли он меня понять?
– Джейк? – приподнимает он брови.
И мысли снова делают это – улетают прочь, как птицы или бабочки, шепча, что у всех людей есть странности, если присмотреться. Или что не существует ничего больного или здорового. И что нет ничего такого в том, чтобы примерить платье, даже если тебя зовут Джейк, и живешь ты в такой дыре, как Урмберг, и тебя угораздило родиться мальчиком.
Платье – это просто платье. Лоскут ткани, о котором каждый волен думать, что хочет.
Это совсем не то, что убивать.
Это по-настоящему серьезно, потому что смерть – это навсегда.
– Да, это был я, – отвечаю я. – Мне нравится наряжаться в платья. Вы что-то имеете против?
Манфред высаживает меня перед «Самым роскошным домом Урмберга». Прежде чем я успеваю открыть дверцу, он кладет руку мне на плечо.
– Молодец, Джейк, – говорит он. – Ты молодец."
"Только это. Потом он молчит.
Я открываю дверцу и вылезаю из огромного внедорожника.
