Освещенный утренним рассветом лес окружал меня как живой музей подтекстов и тайн. Я крепко держала руку Кенни, идущего рядом со мной по темному тропинкам, ощущая в нем не только надежность, но и тайный ужас природы, который скрывался за каждым деревом и шорохом листвы.
Достаю из коробочки и смотрю на свет.
Это лак для ногтей с маленькими золотыми блестками. Если встряхнуть флакончик, внутри мягко кружатся искорки. Напоминает хрустальный шарик с зимним пейзажем внутри и пластиковым снегом, который начинает кружиться, если покрутить шар.
Малин
Я правда пыталась понять.
Но такое уму непостижимо. Маргарета и Магнус все эти годы творили настоящие злодейства, а я жила тут, рядом с ними, ни о чем не подозревая.
Что это говорит обо мне?
Как о полицейском? Как о человеке? У меня должны были возникнуть подозрения, что что-то не так.
Хуже всего, что ко всем этим злодеяниям был причастен Магнус. Магнус, которого мне всегда хотелось защитить, несмотря на его отклонения, а может, благодаря им. Всю свою жизнь я защищала его от деревенской ребятни – словами, а иногда и кулаками.
И всю жизнь считала его жертвой.
Мама сморкается в салфетку.
– Едем? – спрашиваю я.
Маргарета в реанимации, и врач четко дал понять, что нам лучше не опаздывать.
Он сказал, что это вопрос нескольких часов.
Мама всхлипывает, вертит в руках мокрый бумажный платок. Тонкая бумажная полоска отрывается и падает на скатерть, как увядший лепесток.
– Сперва нам нужно поговорить, – говорит она, не поднимая глаз от стола.
– Но врач сказал, что надо поспешить.
– Я знаю, – перебивает мама. – Но нам надо поговорить.
– О чем?
Я перевожу взгляд с часов на маму. Не понимаю, к чему такая спешка с этим разговором и почему нельзя все обсудить в машине по дороге в больницу.
– О чем? – повторяю я.
Мама моргает несколько раз и вытирает мокрые от слез щеки.
– Это нелегко, – говорит она.
– Может, все обойдется, – лгу я.
Мама качает головой. У нее вырывается смешок, короткий сухой смешок, настолько неуместный, что мне становится не по себе. То, что происходит, совсем не смешно.
– Нет, милая. Я говорю не о Маргарете. А о нас.
– О нас?
У меня возникает нехорошее предчувствие, но я не могу сказать, чего именно я так страшусь. Видимо, знаю, что ничего приятного я сейчас не услышу.
Это точно.
На подоконнике стоит красная валяная рождественская звезда, которую я когда-то сделала в школе. Блестки и пайетки местами отвалились и свисают на засохшем клее с ткани.
– Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете? Ты для меня важнее жизни.
