Полицейский психолог Ханне Лагерлинд-Шён исчезает и спустя недели находится в лесу без памяти. Разбитая и израненная, она не помнит, что с ней произошло. По мере восстановления воспоминаний всплывают темные секреты её прошлого, угрожающие разрушить её жизнь и раскрыть опасную правду.
– Только одного?
Самира улыбается:
– Нельзя сказать наверняка. Но по меньшей мере одного.
Мне приходит на ум одна вещь и я подхожу ближе.
– Ты упомянула, что пломбы сделаны за границей, – говорю я, глядя Самире в глаза.
– Возможно. Возможно также, что проблемы с зубами вызваны отсутствием доступа к современной стоматологии. Она может быть беженкой, например. Не думаю, что в Сирии стоматология доступна каждому.
Самира грустно улыбается, наклоняет голову и легко проводит пальцем по руке покойной. Этот жест полон поразительной нежности.
– Но внешность у нее европейская, – протягивает Самира. – А в наше время конфликты происходят за пределами Европы.
В комнате воцаряется тишина. Манфред откашливается:
– Посмотрим поближе на ее травмы? – спрашивает он, показывая на пулевое отверстие в груди.
Обратно в Урмберг я еду в машине Манфреда.
– Думаешь, она беженка? – спрашивает Манфред, съезжая с шоссе Е4.
Я смотрю в окно и обдумываю вопрос.
– Девочка, найденная у могильника, Нермина Малкоц, жила в лагере беженцев в Урмберге. Обе жертвы найдены у могильника. Обеих застрелили. Обе были босые. В начале девяностых здание текстильной фабрики использовалось в качестве приюта для беженцев. Не думаю, что это простое совпадение.
– Думаешь, кто-то убивает беженцев направо-налево? Может, мы имеем дело с расистом?
Я пожимаю плечами и смотрю на высотные дома на фоне вечернего неба.
– Кто знает.
Манфред кивает.
– Вам с Андреасом надо поехать пообщаться с персоналом приюта для беженцев. Может, они кого-то не досчитались за последние дни.
Мы входим в импровизированный участок, и Андреас поднимает руку в знак приветствия. Потом начинает жаловаться на журналистов, державших участок в осаде весь день.
Я смотрю на него, одиноко сидящего за столом. Стулья Ханне и Петера пустуют.
Несмотря на тесноту, мы не трогали их вещи и бумаги. Они лежат тут как молчаливое напоминание о том, что произошло, – коробочка со снюсом и блокнот с каракулями Петера, тюбик крема для рук марки «Апотекет», принадлежащий Ханне.
Манфред коротко пересказывает то, что нам сообщила судебный врач. Я снимаю куртку и сажусь напротив, стараясь не встречаться с Андреасом глазами. Начинаю проверять почту.
Через несколько минут звонит Макс. Отвечая, я ловлю на себе изучающий взгляд Андреаса и выхожу в соседнюю комнату, чтобы поговорить без свидетелей.
Встаю перед грязным окном за тем, что когда-то было кассой, и вожу носком ботинка по пыли на полу. Под пылью видно горчичного цвета плитку.
