В этих дних ждет тебя невероятная мгновенная идиллия, но также грустные воспоминания о прошлом. Слова Микита Франко создают атмосферу нежной и глубокой человеческой взаимности, словно влюбленность до четырех лет не ускользает из памяти. Книга Дни нашей жизни — это сердечный поднос, отдающийся эмоциями любви и горя....
Похоже, «Дни нашей жизни» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
– Ну извини, я простой человек, до искусства не дорос, – так же раздраженно шептал в ответ Лев.
– При чем здесь искусство? Поговори с ним о том, в чем сам разбираешься.
– О чем? Обсудить с ним сердечно-легочную реанимацию?
– Да что угодно, только прекрати это молчание.
Сердечно-легочную реанимацию Лев со мной не обсудил ни в тот день, ни на следующий. Я и не хотел с ним ничего обсуждать, но Слава переживал – это было видно даже мне.
Я спросил его, когда Лев был на работе и мы обедали только вдвоем:
– Почему ты хочешь, чтобы я дружил с твоим другом?
Слава растерялся.
– Мы живем втроем, в одной квартире, было бы неплохо, чтобы мы все общались.
– Это что, навсегда?
Я был очень разочарован. Признаться, я надеялся, что ситуация временная, ведь раньше никакого Льва в квартире не было.
– Да, это навсегда.
– Почему? У него что, нет своего дома?
– Здесь его дом.
– Здесь твой…
– Здесь его дом, – жестко перебил меня Слава.
Я не ожидал от него такого стального тона и почему-то захотел заплакать.
– Здесь наш дом. Мой, твой, его. Наш.
Я не знал, что сказать. Боялся, что, если что-то отвечу, этот стальной тон вернется.
Загоняя слезы поглубже, я все-таки проговорил:
– Раньше здесь жил только ты…
– Нет, он и раньше жил со мной.
– Неправда, – с обидой выговорил я. – Когда я тут бывал, его не было. Никогда не было.
Слава перестал есть, отложил вилку. Помолчал какое-то время, потом сказал ровно, спокойнее, чем раньше:
– Я не хотел добавлять тебе стресса, ясно? Ты и так был вырван из привычной жизни, к тому же переживал из-за мамы.
– Я не переживал.
– Переживал, Мики, даже если тебе кажется, что это не так.
На самом деле я не знал, переживал или нет. Мне было тяжело давать определения своим чувствам. И просто из нежелания оставлять за ним последнее слово я повторил:
– Я не переживал…
Слава тяжело вздохнул. До конца обеда мы ели молча.
Нельзя сказать, что Лев мне категорически не нравился.
К тому же у нас не было совершенно никаких точек соприкосновения. Разве что мы оба любили читать книги. Но я читал «Чиполлино», а он – Булгакова.
Именно Лев придумал то, что я ненавидел больше всего, – режим.
