Он советует немедленно обратиться к психотерапевту, я отказываюсь, тогда он неохотно выписывает лекарство, подробно объясняет, как принимать, и заверяет, что данный препарат обладает мягким действием, не вызывает привыкания и послужит временным костылем. Затем доктор назначает повторный прием и отпускает меня домой.
Мама осваивается на кухне, а я сижу за столом с чашкой чая и смотрю, как она хлопочет – совсем как в детстве.
Мне приходит в голову, что я не представляю маму сидящей – она всегда на ногах, сколько я ее помню. Стоит у плиты. Хлопочет у стола, убирает пустые тарелки и грязные чашки. Даже во время наших еженедельных созвонов, когда я жила в школьном пансионе, мама стояла у аппарата на кухне, а не сидела в холле, как делал отец.
– Где у тебя сито? Приготовлю, пожалуй, рыбный пирог. Тут в морозильнике есть треска.
Мама изучает содержимое шкафов, а я смотрю ей в спину, и меня переполняет любовь – даже становится страшно. Сейчас она нужна мне, как беспомощному ребенку, который цепляется липкими ручками за мамину юбку.
Почувствовав взгляд, мама оборачивается.
– Все будет хорошо, Бет! Все наладится, дорогая! – говорит она ласково.
Садится напротив, берет меня за руки. Я разглядываю сосновую столешницу с круглыми отпечатками кружек.
– Когда мне было сорок, я ушла от твоего отца.
Неожиданное признание выводит меня из оцепенения, заставляет вернуться к реальности.
Мама теребит полы фартука, который обнаружила в кладовой – я и забыла, что у меня есть такой: из грубого хлопка с большой голубой чашкой, полной клубники.
– Вы с Майклом были студентами, мне как раз исполнилось сорок, и я подумала – зачем мне все это надо?
Я смотрю на клубнику в чашке и роюсь в памяти – пытаюсь куда-то отнести рассказанную мамой историю. Может быть, она ее выдумала, чтобы меня утешить – думает, что мы с Адамом переживаем семейный кризис, как многие пары среднего возраста?
– Наше поколение обзаводилось семьей гораздо раньше, чем вы. Жизнь была другая. Никто не «разрывался», как вы сейчас говорите. Никто и не думал про карьеру. Рожали детей, растили – больше ни о чем не помышляли. А потом… – Мама замолкает и отводит глаза. – Потом дети выросли.
Она смотрит в окно, где полощется на ветру белье – мама взяла на себя стирку, как только приехала. Мне непривычен вид белья на веревке и его хлопанье на ветру, мы всегда используем автоматическую сушку.
В памяти всплывает, как мама с красными от горячей воды руками возится у машины-полуавтомата.
