В заднем сидении старенького «Ниссана» летели только мысли: ли увечье оставляет хоть какой-то шанс на спасение, а метка чужака – никакого. Ангелина искала верный хит в телефоне плейлиста, отражающий ход ее мыслей, в то время как я, чертовым супергероем для нее, молчал.
Из женщин только я и санитарки, то есть те, кому далеко за пятьдесят, – спокойно пояснила она. – Чуть дальше есть гражданские резервации и убежища: там и женщины, и дети. Защита там понадежнее.
Инна Владимировна, довольно моложавая и жилистая, с тонкой линией бесцветных губ, деловито проговорила:
– Ладно, у нас есть время, чтобы залечить твои раны и перебросить в гражданскую резервацию.
– Спасибо.
Она поморщилась, помогая мне перелечь на постель в отдельном узком боксе, оборудованном так, чтобы даже воздух здесь стоял на месте.
– Я скажу, чтобы тебе принесли завтрак, – Инна пытливо оглядела меня. – Это война, детка. Мы должны быть сильными, поняла?
Я кивнула, хотя совершенно не разделяла ее боевого настроя. Война – это когда обе стороны являются участниками боевого конфликта, а то, что происходит здесь – истребление. Нас помечают, убивают, нашей кровью питаются. Мы лишь отгораживаемся с помощью «особого света», который способен незначительно навредить этим тварям.
Мне захотелось забыть о том, что произошло, и просто поверить, что теперь все будет по-другому, ведь я спасена.
Неожиданно дверь в бокс открылась.
– Привет, – на пороге обозначился бритоголовый худой парень в халате. – Ник… Никита, – представился он. – Кашу будешь? Не сладкая, но с маслом.
Он был одним их пациентов, потому что рука у него была забинтована по самые пальцы. Ему было лет девятнадцать, и я с горечью подумала, что он мог бы жить совершенно другой жизнью.
– Буду, – я медленно сползла с койки, почти не чувствуя головокружения. – И чай, – кивнула на кастрюлю с пронумерованной крышкой.
Никита вкатил в бокс тележку.
– Ты как тут оказалась? – широко улыбнулся он. – Здесь за сто километров ни одной симпатичной девушки.
– У меня все погибли…
Рука Ника дрогнула. Он щедро наполнил тарелку кашей, налил мне сладкий, теплый чай.
– Прости, – вымолвил виновато. – Очень мало выживших сейчас… раньше они меньше трогали военных.
Я покачала головой, стискивая зубы из-за острого приступа тошноты.
– Ты не бойся. Сюда не совались. Было несколько случаев, когда кто-нибудь из них попадал под прожектора, но за ограждение никогда.
– Почему?
– Я думаю, им не в кайф убивать раненых. Они ценят, прежде всего, удовольствие.
– Думаешь? – я сделала несколько крошечных глотков чая, ощутив, как потяжелело в желудке.
