Марат Алтаев жил себе спокойно, пока у собственного порога не встретил решительную и дерзкую девицу. Она остра на язык и ошеломительно красива. Таких обходят десятой дорогой, опасаясь сердечных ран и всяких напастей. Умом он понимает, что полуночную знакомую проще выкинуть из головы, чем назвать своей. Забыть, говорите? Щаз!...
Так и явилась к брату и невестке в заляпанном платье.
— Тут тебя кроме собак никто не видит, — прошептала Наталья, выдав шорты и майку. А злосчастное платье засунула в стиральную машинку.
— К вечеру будет как новенькое, — пообещала она. — Ты ведь не торопишься?
— Абсолютно, — кивнула Катя и, отключив телефон, чтобы не потревожить трехмесячного племянника, прошла к малышу. Да так и провела с ним целый день. Кормила из соски, баюкала и, уложив розовощекого младенца на диване, прилегла рядом. Постепенно испарилась злость на Сарычева, а вот ощущение использованности осталось.
«Захотел — ушел, а надумал вернуться, так просто, зажав в углу, и трахнул. Что тут церемониться? Но со мной этот номер не пройдет, Феликс», — мысленно пообещала она и, будтонаяву, увидела крепкого приземистого мужика, когда-то содравшего с нее платье и втолкнувшего в пустую спальню. Катерина помнила до сих пор тот животный страх, но именно тогда решила никогда никого не бояться и стоять за себя до конца. Онаусмехнулась, вспомнив, как загнанной птицей заметалась по комнате и даже собралась, свесив простыни, спуститься вниз.
— Ты откуда сюда забрела? — хмыкнул он и уставился на голые сиськи.
Катя промычала что-то невразумительное.
— Это тебя к Корнею за долги привезли? — полюбопытствовал он, но взгляд с ее груди не
перевел.
— Ты с ними разговариваешь или со мной? — вскинулась она, возмущенно глядя на конюха.
— Языкатая, да? — почесал башку он и бросил невзначай: — Тебя Корней прибьет, коль слово поперек скажешь.
Кате тогда подумалось, что лучше первый раз заняться любовью с некрасивым мальчишкой, чем лишиться девственности под старым и вонючим Корнеем, но предпочла промолчать. А конюх даже ни о чем таком не попросил. В маленькой подсобке стащил с себя линялую старую майку и протянул ей.
— Одень, — коротко велел он.
