Одиссеи в маленькой деревенской избушке: "Дом-фантом в приданое" — это драматичная история о женщине, вынужденной жить под чужим именем, когда ее настоящий дом превращается в воплощение ее тайных мыслей и переживаний. Внутренние голоса заставляют Олимпиаду невольно наблюдать за происходящими событиями из далека, создавая шарм и загадочность вокруг нее....
— Подождите, — сказал Добровольский, которого в детстве мама научила быть вежливым и помогать женщинам. — Это же очень неудобно, а путь неблизкий.
— Да в том-то и дело, — согласилась Олимпиада.
Он подошел, взял мешок и прижал к своему боку.
— Вы будете его нести?!
— Не-ет, — отказался Добровольский. Вовсе он не собирался нести мешок! — Я хочу поставить его в машину.
— Вы хотите его везти?!!
Угловатый, похожий на военный, джип был кое-как приткнут к оградке, которая торчала из-под снега сантиметров на пять, не больше.
Добровольский поставил мешок с Олимпиадиным мусором в багажник, захлопнул заднюю дверь и сказал:
— Я завтра поеду мимо контейнеров и выброшу это. Что вы на меня так смотрите?
Она смотрела так, потому что не знала, как иначе можно смотреть на мужчину, который поставил твой мусорный мешок в багажник своей машины?!
— Ну вот, — продолжал Добровольский, — теперь, когда от мусора мы отделались, можно и поговорить.
— По… поговорить? — запнувшись, переспросила Олимпиада.
— Хотите сигарету?
— Я не курю.
— Я вас не помню, — объявил он не слишком внятно из-за сигареты, зажатой в зубах. Желтый живой огонь осветил подбородок, отворот куртки и воротник светлого свитера. — Вы кто?
— А вы должны меня помнить?
— Ну конечно! — сказал Добровольский с досадой. — Дед тут всю жизнь прожил! Он бабушку пережил почти на двадцать лет, а я у него только и гостил, когда наезжал в Москву!
— Вы внук Михаила Иосифовича?
Тут он вдруг остановился и спросил с веселой надеждой, как если бы внезапно обнаружил соотечественника в толпе гнусно скачущих папуасов Гвинеи-Биссау:
— Вы что? Помните деда?
— Конечно! — пылко воскликнула Олимпиада.
Добровольский смотрел на нее сверху — как со шкафа, — слушал и молчал. Тлеющая сигарета освещала заросший темной щетиной подбородок.
— Конечно! Вы уехали, и он остался совсем один! Он же был очень скрытный, никогда никому ничего не говорил, и нам не говорил, но мы-то знали, как он скучает!
— Мы — это кто?
— Мы — это моя бабушка и я, кто же еще? Мою бабушку звали…
— Настасья Николавна, я помню, — сухо сказал Добровольский. — Она работала в Ленинке, кажется, или в Библиотеке иностранной литературы."
"— Она работала в Ленинской библиотеке.
