Одиссеи в маленькой деревенской избушке: "Дом-фантом в приданое" — это драматичная история о женщине, вынужденной жить под чужим именем, когда ее настоящий дом превращается в воплощение ее тайных мыслей и переживаний. Внутренние голоса заставляют Олимпиаду невольно наблюдать за происходящими событиями из далека, создавая шарм и загадочность вокруг нее....
— Выбор! Отличное слово! Главное, снимающее всякую ответственность с вас, да? У него был выбор, и вы легко его бросили одного, верно?
— Нет, не верно.
— Тем не менее вы его бросили!
— Дед ни за что не хотел на Запад! Он не смог бы там, понимаете? Всю жизнь он строил социализм, а когда построил, оказалось, что это не социализм, а… дырка, сами знаете от чего. Наш путь был самый светлый, наш Сталин самый лучший, наш паровоз, вперед лети! Нет еды, нет штанов и бензина, зато мы делаем ракеты! Он твердо верил во всю эту коммунистическую дикость, всю жизнь верил! Он бы умер, если бы понял, что нет и не может быть никакого рая без частной собственности, а Карл Маркс вместе с Фридрихом Энгельсом просто ошиблись.
— Что вы мне лекции читаете?! — взвилась Олимпиада. — Поду-умаешь, какой знаток марксистско-ленинской философии! Все было еще ничего, пока приходили письма. А потом и письма приходить перестали!
— Мы писали, — быстро сказал Добровольский.
Он не понимал, почему оправдывается перед ней, но все же продолжал оправдываться. — Это у вас тут революции всякие происходили, а у него не было телефона.
— Я знаю! — зловещим тоном продолжала Олимпиада. — Бабушка в конце концов утащила у него координаты ваших родителей и позвонила вам! И только тогда вы приехали!
— Я приехал не потому, что кто-то звонил моим родителям, а потому, что мне разрешили выезд. У меня были проблемы с гражданством и паспортами.
— А проблемы с дедом у вас не было?
— Слушайте, — спросил он довольно миролюбиво, — что вы на меня напали?
— Я не напала.
— В последние годы я как раз приезжал, — возразил Добровольский, морщась, — хуже было, когда я еще не мог. Да и что вы такое помните, вы же маленькая еще!
— Мне двадцать пять.
— Вот именно.
Она поскользнулась на льду, он поддержал ее под локоть.
— Не трогайте меня!
— А вообще, что мы тут ходим? Тут скользко и мокро, — вдруг сказал он громко.
— Да, — ответила Олимпиада моментально. — Конечно.
Это из-за того, что он внук Михаила Иосифовича, объяснила она себе вполне разумно, а не из-за того, что у него такие черные глаза, и уж совсем не из-за того, что он поставил в свой багажник мой мусорный мешок.
