Одиссеи в маленькой деревенской избушке: "Дом-фантом в приданое" — это драматичная история о женщине, вынужденной жить под чужим именем, когда ее настоящий дом превращается в воплощение ее тайных мыслей и переживаний. Внутренние голоса заставляют Олимпиаду невольно наблюдать за происходящими событиями из далека, создавая шарм и загадочность вокруг нее....
***Все, что происходило дальше, запомнилось Олимпиаде, как игра в вопросы и ответы, в которую они играли в детстве с девчонками. Она плохо соображала, но отвечала — только потому, что так полагалось по правилам.
Добровольский прислонил ее к стене дома и легонько встряхнул:
— Как попасть на крышу? Олимпиада! С чердака можно? Или есть отдельный ход?
— Лестница на чердаке, — сказала Олимпиада Владимировна. Из-за его плеча она все стремилась посмотреть на Парамонова и как-то ему помочь, хотя Добровольский сказал, что это «бессмысленно».
— Чердак запирается?
— Да.
— Ключи? У кого ключи?
— У Любы. Это соседка с первого этажа. Она у нас староста. Когда кто-то поднимается на крышу, чтобы снег сбросить или дырки залатать, ключи берут у Любы.
— Снег сбрасывают по очереди? Или как?
— По очереди.
— Чья сегодня очередь?
— Я не знаю, — она пожала плечами и опять попыталась выглянуть. — Снег — это дело мужчин. Женщины снег не сбрасывают. Зато мы сажаем маргаритки, как только растает в палисаднике.
Маргаритки! Добровольскому было наплевать на маргаритки!
— Давай, — сказал он и сунул ей в руку телефон. — Вызывай «Скорую» и полицию. Или нет. Пошли, я провожу тебя домой. Позвонишь из дома.
— Может, ему еще можно помочь, — простонала Олимпиада Владимировна жалобно. — Давай посмотрим.
— У него сломана шея, — сказал Добровольский. — Я не советую тебе смотреть.
Эта формулировка — «я не советую», — моментально вывела ее из себя.
Он не советует! Что он может понимать и почему она должна слушаться его советов?!
Вырвав рукав своей куртки из его руки — он придерживал ее, опасаясь, что упадет, — она побежала и наклонилась над Парамоновым в вечной позе женского сострадания и сочувствия.
Голова у него была как будто вывинчена из туловища — шея очень длинная и под не правильным углом. Одна рука откинута, а вторая придавлена телом, тоже как-то на редкость неестественно.
Ему уже никто не мог помочь, и это было совершенно очевидно, но Олимпиада, которая никогда не видела внезапную смерть так близко, все старалась что-то сделать, поэтому бестолково хлопотала над ним, пересаживалась с места на место, не в силах оторвать взгляд от тела.
Не смотри, повторяла она себе сквозь зубы, отвернись! Ну, идиотка! Ну?!
Потом Добровольский сказал:
— Все, хватит! — Подошел, поднял ее за локоть, повел и опять прислонил к стене. — Липа, — мягко произнес он через секунду. — Мне нужно на чердак. А ты вызови «Скорую» и полицию.
— Милицию.
