Одиссеи в маленькой деревенской избушке: "Дом-фантом в приданое" — это драматичная история о женщине, вынужденной жить под чужим именем, когда ее настоящий дом превращается в воплощение ее тайных мыслей и переживаний. Внутренние голоса заставляют Олимпиаду невольно наблюдать за происходящими событиями из далека, создавая шарм и загадочность вокруг нее....
Ужасно!
Люсинда смотрела на нее, и в глазах у нее светилось горячее сочувствие и понимание.
— Кто там? — крикнул Олежка из комнаты. — Липа, это ты?
— Я, — буркнула Олимпиада. Она стянула перчатки, сунула их в карман и сняла с телефонного аппарата тяжеленную трубку на длинном черном шнуре. Люсинда мыкалась на пороге.
Она не решалась войти.
— Милиция? — спросила в трубку Олимпиада. — Моя фамилия Тихонова, наш адрес…
В дверях показался Олежка — в майке и в давешних колготках.
— Здрасти, — подобострастно сказала Люсинда.
— Липа! — заорал Олежка, отпрыгивая за дверь по причине колготок. — Какого черта?!
— Парамонов с крыши свалился.
— Да и хрен с ним, с Парамоновым!
Олимпиада отвернулась от него.
— Ждите, — сказал ей в ухо канцелярский голос. — Ждите, к вам выедет дежурная часть.
Олимпиада пристроила трубку обратно и потащила Люсинду из прихожей:
— Пошли, пошли! Дежурная часть к нам выехала. Посмотрим, чтоб его никто не трогал.
— Господи, да кто станет его трогать! И жене надо бы сказать, а то и не знает, бедолажка!.
— Липа! Ты куда? Останься!
— Олежка, я на улицу. Там лежит… мертвый Парамонов.
— Липа, если он мертвый, то все равно уже никуда не уйдет. Мне надо… — Из-за косяка, который скрывал его колготки, он смерил уничижительным взглядом Люсинду и снова уставился на Олимпиаду, которая, по его мнению, вела себя странно и даже не слишком прилично. — Нам надо поговорить.
Олимпиада вытолкала Люсинду, знаками объяснила, чтобы та спускалась вниз, и сказала Олежке нетерпеливо:
— Ну, что, что?!
— Зачем она опять пришла?! — зашипел Олежка и выскочил из укрытия.
— Этот дом не твой, а мой. Мне надо бежать вниз, Олежка! Ты потом договоришь.
— Тво-ой?! — протянул Олежка и вытаращил на ее глаза. — Во-он как ты заговорила! Этот дом твой, а я тут никто, да?
— Олежка, я сейчас не хочу…
— Нет, ты мне скажи! Дом, значит, твой, а я, значит, никто?! Да? Да?!
На самом деле так оно и было, но Олимпиада знала совершенно точно, что если она в этом признается, то Олежка моментально бросит ее навсегда, станет собирать вещи — с трагическим лицом пихать в ее чемодан, потому что у него не было своего, брюки, свитер и три пары носков, и пойдет в ванную, и вытащит из стаканчика свою зубную щеку, а потом скажет, что ноутбук заберет на следующей неделе.
