Я ощущал, – сильнее, чем обычно, – горькую уверенность в том, что возмущаться бесполезно. Связанный тайной следствия, я не мог защищаться, особенно потому, что пресса была склонна цепляться к моим возмущенным протестам и клеймить их "хныканьем", "скулежом" и "пожалуйста, учитель, он первый начал...".
После быстрой проверки адвокат подтвердил, что, хотя можно попытаться привлечь к суду одну газету за клевету, привлечь их все невозможно. Шуточки Эллиса не давали основания для судебного преследования, и, к несчастью, то, что я не лишился работы, означало, что я не могу доказать, будто критика повредила мне с финансовой точки зрения.
– Стисни зубы и терпи, – весело посоветовал он мне, и я заплатил ему за совет, который сам себе давал каждый день.
Не было никакой надежды на то, что Джинни услышит хоть что-то, что я могу сказать. Я невесело, но практично стал отступать, намереваясь вернуться позже, чтобы поговорить с мисс Ричардсон и миссис Бетани, и обнаружил, что дорогу мне преграждают двое плечистых молодцов, уже известных владелицам конного завода в качестве полицейских.
– Сержант Смит, мадам, – сказал один из них мисс Ричардсон.
– Мы кое-что нашли, спрятанное в живой изгороди вокруг поля, где была ваша лошадь.
Никто не замечал моего присутствия, поэтому я тихо и незаметно остался в офисе. Сержант Смит принес длинный узкий сверток, который положил на один из столов.
– Скажите, пожалуйста, мадам, это ваша вещь?
Манеры у него были почти враждебные и обличительные. Казалось, он ждет, что ему ответят "да".
– Что это? – спросила мисс Ричардсон без следа вины.
– Вот что, мадам, – сказал сержант с ноткой торжества и развернул грязную тряпку, открывая пару длинных деревянных ручек, оканчивающихся тяжелыми металлическими лезвиями. Секатор.
Мисс Ричардсон и миссис Бетани посмотрели на них, не пошевельнувшись.
Зато Джинни Квинт побледнела и упала в обморок.
Так мы жили в октябре, когда желтеющие листья облетают с деревьев.
Я сидел у постели Рэчел Фернс в огромном оранжевом клоунском парике, с красным накладным носом и веселил больных детей, будучи сам в настроении, далеком от веселья.
– Вы поранили руку? – спросила Рэчел.
– Ударился, – сказал я. Она кивнула. Линда удивилась.
– Когда что-то болит, – сказала Рэчел, – это видно По глазам.
Она слишком много знала о боли в свои девять лет.
– Мне пора идти, чтобы не утомлять тебя, – сказал я. Рэчел улыбнулась без тени сомнения.
