Но, в отличие от меня, очень хорошо умеет владеть собой.
А сейчас его выдают пальцы. Точнее их побелевшие от напряжения кончики. На первый взгляд кажется, что рука Антона спокойно лежит на столешнице, но на самом деле она давит на нее. Неестественно и чересчур сильно.
Это наблюдение окончательно выбивает почву у меня из-под ног. До сих пор непоколебимость Пеплова была монументальной основой моего внутреннего покоя. Благодаря ей я могла убеждать себя в том, что беспокоящие меня подозрения – лишь домыслы, не имеющие подтверждения.
Но теперь… Теперь все изменилось. Раз Антон нервничает, значит, на то есть серьезная причина. Причина, которая ставит по удар все мое будущее.
– Нет, это все, – дрожащим от зарождающихся слез голосом отзываюсь я, уже даже не пытаясь выглядеть равнодушной.
Мне больно. Чертовски больно. И я больше не вижу смысла это скрывать.
Астахова покидает кабинет Пеплова через одиннадцать минут и двадцать семь секунд после того, как я занесла ему на подпись документы. Через одиннадцать долбанных минут, в течение которых я горю заживо в адском пламени своих оживших страхов.
Она пересекает приемную быстрым и уверенным шагом, даже не глянув в мою сторону и, само собой, не попрощавшись. Провожаю глазами ее точеную фигуру и до соленого закусываю щеку с внутренней стороны.
Я не испытываю ненависти, нет… Мне просто дико, до трясучки страшно. Будто я – серенький зайчишка, а Саша – хищная львица, которая в скором времени разорвет меня куски. Метафорические, конечно, но все же.
Опираясь на столешницу, поднимаюсь на ноги, и медленно, словно боясь потерять равновесие, двигаюсь в сторону двери, которую последние одиннадцать минут гипнотизировала с отчаянием летчика, чей самолет внезапно лишился обоих двигателей.
Идти ужасно не хочется, да и сил с каждой секундой становится все меньше, но я отчетливо осознаю, что дальше бежать от проблем мне просто некуда. Я в тупике. Основательном и беспросветным. Единственный выход – крушить стены, которые последний год я так старательно возводила. Другого пути просто нет.
– Антон, можно? – открываю дверь и тут же выхватываю взглядом Пеплова.
Он сидит почти в той же позе, что и в прошлый раз, только теперь на его лице лежит вполне различимая мрачная тень. Антон больше не пытается сделать вид, что все в порядке, не изображает безразличие. Он выглядит, как человек, до крайности уставший и изможденный.
