На несколько секунд я зависаю в нерешительности. Антон прав: время вспять не повернешь. Если его ответы подтвердят мои опасения, то я больше не смогу притворяться, что меня все устраивает.
Неведение хорошо тем, что в нем живет пускай крошечный, но все же вполне реальный шанс на благоприятный исход. А возможная правда сведет его к нулю, уничтожит всякую вероятность его существования. И с этим уже ничего нельзя будет поделать.
Но я слишком долго жила в иллюзиях. Пора уже наконец очнуться.
– Между тобой и, – спотыкаюсь на неприятном имени, – Сашей Астаховой что-нибудь есть?
Слегка приподнимаю голову, и опять проваливаюсь в обволакивающая мглу любимых глаз. Взгляд Пеплова такой острый, что у меня невольно начинает жечь роговицу, будто я на солнце без очков смотрю.
– «Что-нибудь» – это не совсем конкретная категория, – голос Антона звучит странно. Вроде по обыкновению сухо, но в то же время я не могу не улавливать нотки напряжения, звенящие в нем. – Полагаю, тебя интересует, сплю ли я с ней?
Коротко киваю в знак согласия. Да, именно это меня интересует. На слова уже банально нет сил. Чувствую, что мои перетянутые нервы вот-вот порвутся, а выдержка, которую я всеми силами не отпускаю, того и гляди осыпется в крошево.
– Да, сплю, – следует по обыкновению лаконичный ответ.
Всего лишь два слова.
Такие простые и вместе с тем такие сложные. А еще беспощадные и жесткие. Попадающие прямо в сердце. Разящие почти насмерть.
Хотя уж лучше бы без «почти». Уж лучше бы навсегда и бесповоротно. Потому что, честно говоря, я не знаю, как мне с этими словами дальше жить.
Понимаю, что после такого мне следует встать и уйти, громко хлопнув дверью. Проявить наконец характер, которого в общении с Антоном мне так не достает.
Просто физически не могу пошевелиться.
– Почему? – мой вопрос жалким всхлипом прорезает болезненную тишину. – Почему, Антон?
Глаза затягиваются плотной пеленой слез, а голос срывается на рыдания. Я знаю, что выгляжу жалко. Знаю, что недостойна уважения, но по-другому просто не могу. Чувства, которые я так долго держала в себе, прорывной волной изливаются наружу. Я больше не в силах притворяться, не в силах молчать… Да и какой теперь в этом смысл? Все равно непоправимое уже произошло.
– Камила, прошу, давай без истерик, – предостерегает Антон, но я впервые в жизни не реагирую на его слова.
Пускай думает обо мне все, что хочет. Вряд ли мое поведение может что-то усугубить.
