В этой глухой деревне у озера жила простая женщина, но дракон ее жизнь перехитрил. Открытый небесами склон саранчами ломился под солнечным светом, а она готовилась к последней поросле клубники — и в этот момент она отчетливо почувствовала на себе взгляд дракона. Круглое зеркало природы утонуло во взгляде чудовища. Воздух вокруг сгустился, словно стеклянная кружка надежды....
— А ты… Ты — не клюква, а ежевика колючая.
Засмеялась. Ну да, я такая. Особенно с тех пор, как в Брюхильдины сёстры записалась.
— Значит, я не преступница?
— По закону нет. Но если бы угодила в руки того лорда, сама понимаешь…
Понимаю."
"Выходит, зря я свою историю Батьке не рассказала. Хотя, может, и не зря. С Лианной-то мне никто не поверил.
И так приятно, что верит Кир.
— Знаешь, если появится возможность в будущем, разыщи и того лорда, и трактирщика — и накажи.
— Угу… лет через тридцать, как выберусь из этих гор, — отозвалась я.
— Ты ещё скажи, что шерстью обрастёшь! — засмеялся Кир, а потом почему-то смутился. Покосился серым глазом, заморгал: — Сиана, а можно тебя кое о чём попросить?
— А-а?
— Голова уже зажила, но грязная и чешется жутко. А мне одной рукой не справиться. Мыло у меня есть…
Мыло! У него есть мыло! Да за мыло я медведя вымою!
Наверное, с медведем было бы спокойнее.
До ручья мы, вдвоём на трёх ногах, доковыляли без происшествий.
А дальше началось…
Когда я одна на ручей ходила, то поступала просто. Скажем, собралась форель ловить — стягиваешь сапоги и штаны, и заходишь в воду. А если мыться, так вовсе одёжу на камне оставляешь, потому как на сто лиг окрест ни души. Но это когда одна… а если рядом парень?
И он отчего-то задёргался: сапог снял, а накинутую на плечи рубаху постеснялся.
— Мокрым будет. И всё равно снимать придётся, чтоб сушить. Ты меня, что ль, боишься?
— Неудобно, — признался он.
— Я тебя видела, когда бинтовала, забыл? Кстати, как рёбра?
— Нормально. Не болят уже.
— Тогда давай размотаю повязку и хоть оботру тебе спину.
— А тебе не неудобно?
— Да я на тебя как на парня не смотрю, — отведя глаза, честно-честно соврала я.
Он фыркнул и надулся. Похоже, обиделся.
Пока мыла и поливала из чайника склонённую тёмную голову, глядела куда угодно, только не на Киршена. Волосы мягкие и не просто чёрные, как у меня, а тёмно-тёмно каштановые. И на ощупь шелковистые, а мыло мятой пахнет. Шея загорелая, лишь там, где волосами прикрыта, белая полоска. Плечи широкие, крепкие. И мне тоже было неловко, щёки просто горели. Чувствовалось непонятное напряжение, словно говорим и делаем одно, а на самом деле происходит что-то совсем другое.
