Сентябрь. Встречают начало осени — но это обычное время года для меня. Идешь по улицам, охлажденный дождем, чувствуя легкую задумчивость. Жизнь шла своим чередом, пока не наступила эта пора: в один прекрасный день — или скорее ужасный — моя жизнь начала переворачиваться с ног на голову и больше никогда не возвращалась к прежней轨道....
Купюры не краденые, не меченые, их происхождение не доказуемо.
— Что ж, тут ты прав.
— Тогда к чему эти вопросы?
— Исследую твою личность.
— Вы не психиатр, — обозлился я. — Вы прекрасно знаете, что меня посадят, и ни чудо, ни Колобков ничего не изменят.
— Колобов, — с трудом сдерживая смех, поправил он.
— Не смешно, — отрезал я. Дремучий случай, что у всех за манера в последнее время пытаться копаться в моей голове!"
"— И тебе не интересно, откуда деньги у гражданки Игаевой? — следователь встал, принес стоящую в углу консервную банку с окурками и затушил сигарету.
— По-моему, это вам хочется мне это рассказать, — процедил я сквозь зубы, опять обозлившись.
— Да ты прав, — признал капитан, — хочется. Так вот, — он поставил консервную банку на стол и пододвинул ко мне. — Она говорит, что обыскала весь дом, но так никаких 'заначек' сына так и не нашла. Все последние деньги она потратила на его похороны, поэтому ни о какой операции и речь не шла. А однажды она ушла на работу, возвращается, а денежки на столе.
— Аисты сменили квалификацию, — съязвил я.
— Она благоразумно сохранила пакетик, — проигнорировал он мою колкость, — и, знаешь, что, мы его проверили. На нем твои пальчики.
Я смерил его взглядом. И это Колобка он назвал энтузиастом?
— Как это можно 'пришить' к моему делу?
— Никак, пожалуй. Во всяком случае, я этого делать не стану. Это был мой личный порыв. Просто твой Колобков — тьфу ты! — Колобов так доказывал мне, что ты не простой подросток-хулиган, что мне стало интересно.
— Это его дело, — отрезал я.
— А мое — искать улики. И я их ищу. Всеми доступными способами.
— Отстаньте, а? — попросил я. — Заслужил, так сажайте, только не надо делать вид, что вы хотите мне помочь. Меня уже тошнит от благих намерений, как своих, так и чужих.
Это была чистая правда. Я привык быть один, привык решать все для себя и за себя. Мне было тяжело смириться с тем, что моя судьба может быть кому-то не безразлична, и уже тем более, что чья-то не безразлична мне.
Следователь поджал губы.
— Что ж, мы еще побеседуем, — сказал он и приказал отвезти меня в камеру.
Я ушел с облегчением.
И чего моя персона в последнее время привлекает всеобщее повышенное внимание? У меня, что, глаз посреди лба?
Меня снова заперли в камере в одиночестве.
Я лежал на койке и думал про Сазана.
