В резком доме зимой, жара невыносима. Однообразие повседневной суеты бьется о печку, дыхание становится напряженным. Так случилось, что Симе стал "дровосеком" для тетушки — подсумерки пришли на улицу за кирпичами и угольком. Вместе они забыли про Новый год, сосредоточившись на важном деле. Затянувшаяся история вдруг напоминает всем знакомую классику, где даже самое обычное становится удивительным....
Но это уже совсем другая история.
Эх…Павлик, Павлик
Май
— Сема. Семен, ты где? — Серафима проснулась от шума, что-то где-то упало, загремело, но не разбилось, и это уже радовало. — Сема-а-а-а, чем ты занят?
Сима посмотрела на свое обручальное колечко, оно так красиво сверкало в лучах майского солнца, что заливало всю спальню через окно. Они забыли вчера задернуть шторы, Семен был голоден и неутомим.
После недельной командировки он, как молодой жеребец, неутомимо и неустанно исполнял свои супружеские обязанности, да так, что Серафима сорвала голос.
Девушка была совсем обнаженная, лишь прикрыта тонким одеялом, слушая шум из кухни, посмотрела на часы, уже было десять утра. Погладила выпирающий живот, малышу уже шел пятый месяц, Сима, конечно, поправилась, и грудь стала больше, и девушка все больше сокрушалась по этому поводу.
Но муж каждую ночь действиями убеждает ее в том, то она самая желанная, любимая и сексуальная на свете. Между ног немного саднило, раздвинула колени, провела пальчиками по влажным половым губам.
— М-м-м-м… вот же…
Сима задела клитор, по телу прошел легкий разряд тока, убрала руку, не хватало еще удовлетворять себя, как она это делала неделю, пока его не было. Теперь пусть будет добр, сам этим занимается.
— А вот и я.
Сима приподнялась на локтях, одеяло соскользнуло, обнажая грудь, Терехов, стоящий голым в дверях, сглотнул слюну, чувствуя, как начинает возбуждаться при взгляде на сочные груди своей жены.
— Я очень рада, что с тобой все хорошо. Судя по звукам, могло случиться всякое.
— У меня завтрак в постель.
— И красивый фартук.
— Да. Нравится?
— Очень, и что там у тебя? Мы очень голодные, — Сима снова погладила животик, а Терехов не мог налюбоваться своей Булочкой, теперь уже с начинкой.
И как он жил без нее? Не понимает и уже не помнит это время. Сначала разменивал себя на мишуру, потом ушел в отшельничество, культивируя в себе боль, злобу и обиду.
— Чай, бутерброды с сыром и домашней колбаской и еще пирожки тети Зои.
— С капустой?
— Нет, с капустой съели вчера, остались с яблоком.
Серафима облизнула губы, потом накрыла грудь рукой, сдавила сосок, ей нравилось провоцировать мужа и видеть в его глазах голод по ней.
— Булка.
— Да.
— Ты меня провоцируешь?
— Да. Иди потрогай, какая я уже мокрая.
