В зале смычок деликатно взрывается, волны музыки проникают глубоко, будоража сердца и разум. Муркав кожаной тужуркой сидит там, наган из-под полы выпирает, патлатый лабух держится за высокую ноту, несмотря на трудности. Талантливый очкарик же виртуозно играет скрипку, его искусство вызывает слезы и восхищение....
– Хр-хр! Хр-хр! – От страха Косой даже опустился на колени и ладони согнул буквой «г», прижав их к груди.
– Какой же ты мне брат после этого?
– Не убивай!
– Что, страшно? А когда Горемыке подвывал, страшно не было? А водку с ним жрал?
– Я... Я не хотел... Это все он! Я ему говорил, не надо, а он – давай, давай!
– Водку жрать будешь?
– Нет!
– Что, никогда?
– Никогда!
– А зачем ты нам такой нужен? – глянув на Мотка, ухмыльнуся Фурман. – Мы тоже любим выпить. По делу. И в меру. И сегодня выпьем. За упокой твоего друга.
– Друг!
– Хорошо, что друзей не предаешь. Это очень хорошо. Значит, жить будешь. Или не хочешь?
– Хочу!
– А дела кто делать будет? Я и Моток?"
"– Ты скажи, что надо...
– Скажу. – Фурман засунул пистолет за пояс и легонько шлепнул Косого ладонью по щеке. – Не налажаешь?
– Нет! – приложив сомкнутые ладони к груди, мотнул головой парень.
Фурман внимательно смотрел на него. Похоже, Косой действительно готов исполнить любой его приказ.
– Поедешь в Москву.
– Да.
– До темноты чтобы здесь был!
– Все понял! Все сделаю!
– Горемыку в погреб сбрось.
Моток открыл дощатый люк в сенях, и Косой сбросил туда тело своего друга.
– Как думаешь, он там не убился? – подмигнул Мотку Фурман.
Тот понял его с полуслова.
– Ну, вообще-то, глубоко там, можно и шею сломать. Сейчас посмотрю... – Он спустился в погреб, но тут же вылез обратно. С укором глядя на Косого, сказал: – Точно, шею свернул. Совсем не дышит... Осторожней надо было скидывать.
– Как осторожней? – потрясенно уставился на него бедолага. – Он же мертвый был!
– А ты пульс щупал? – оскалился Фурман.
– Так ясно же!
– Что ясно? Ничего не ясно! Живой он был! А ты ему шею свернул! Ты убил Косого, а не я! Тебе отвечать, если что! На тебя покажем! Все понял?
Косой понял одно – выбора ему не оставили.
Когда Косой ушел, на душе у Фурмана все же заскребли кошки. Как бы не взяли его в оборот витязевские, как бы не вывел он их к этому дому. Мало ли, вдруг дружки покойного Гены грешат на Фурмана? И если Косому предъявят, он может и сломаться.
