В зале смычок деликатно взрывается, волны музыки проникают глубоко, будоража сердца и разум. Муркав кожаной тужуркой сидит там, наган из-под полы выпирает, патлатый лабух держится за высокую ноту, несмотря на трудности. Талантливый очкарик же виртуозно играет скрипку, его искусство вызывает слезы и восхищение....
Сколько там осталось – триста шестьдесят? Триста шестьдесят на четыре хорошо делится. По девяносто штук на брата...
– Смотри, вчера лыка не вязал, а сегодня уже считать научился. Только не на четверых делить надо, а на пятерых...
– Почему на пятерых?
– А Рита?
– А кто она такая?
– Такая. Сякая. Но наша.
Фурман мог бы уехать куда-нибудь в Питер: там тоже дела можно делать. Но здесь, в Москве, осталась Рита. Она вернется в Репчино, ключ от квартиры у нее есть. Там до сентября заплачено, и она может жить в ней.
Но сначала Фурман съездит в «Витязь», прикинется дурачком, узнает, где Рита. Если ее не отпустили, придется дальше решать вопросы. Съездит. Обязательно съездит. Но не сейчас. Завтра. Или послезавтра...
Рита – его женщина. И он не собирается отказываться от нее. А то, что не получается отбить ее у витязевских, так это менты виноваты. И надо было напороться на них... Ну да ладно, все хорошо. Ничего с Ритой не случится. А если случится, то дружки покойного Гены кровью умоются.
– Наша, – передразнил его Горемыка. – Носишься с ней, как дурень со ступой. Я понимаю, понты у тебя. Вы с Мотком бандитов из-за нее постреляли. Герои! Только зачем в «Витязь» совались! Сунулись – получили, так не фига выеживаться!
– Это кто, я выеживаюсь? – свирепо смотрел на Горемыку Фурман.
Но тот уже взбунтовался не на шутку и глаз не опустил.
– Да, ты выеживаешься!
– И ты предлагаешь разбежаться?
– Да, поделить деньги и разбежаться!
– По-братски поделить?
– Да, по-братски!
– Ну, хорошо.
– Э-э... Я пошутил... Ты что, шуток не понимаешь? – задергался Горемыка.
Он готов был идти на попятную, но Фурман больше не хотел его прощать. Надоело с ним цацкаться. Поэтому он быстро нажал на спуск...
Безумными глазами глядя на Фурмана, Горемыка начал оседать.
– Свинье свинячья смерть, – устало, без эмоций проговорил Фурман. И тускло посмотрел на Косого: – Ты тоже свинья.
– Э-э... Да, да! – в паническом ужасе перед расправой закивал тот.
– Свинья?
– Свинья!
– Тогда хрюкай. – Фурман поднял руку и наставил на него ствол «беретты».
